Амина Садыкова: «Когда хватает сил только на главное, человек доходит до своей сути»

–>Храм св. Троицы в Серебряниках. –>

Четверг, 02.04.2020, 21:24

–> –> –>Главная » 2014 » Январь » 20 » В чем смысл?

Подводить итоги принято в конце года, а мы запоздало завершаем год 2013 в первый день нового – уже во всех смыслах и календарях. Хотя кто-то из нас так отчасти и останется в годе ушедшем…

В конце декабря коллега спросил: зачем вы сделали такой длинный и сухой список потерь? Расскажите о тех людях, которых вы знали, кто был с Правмиром, о чьей утрате вы скорбите. И он был прав.

2013 стал для Правмира очень трудным годом. В начале то и дело доносились обрывки разговоров: «А что будет с порталом, когда у Даниловых родится ребенок? Наверное, активная жизнь сайта закончится?» Но редакция и авторы работали так самоотверженно, что перебоев в работе не случилось, и из роддома, делясь в соцсетях ссылками на новые статьи, я ликовала, какие интересные новые материалы у нас выходят.

Наша Наташа родилась в начале марта. А в конце месяца снегопад так и не хотел утихать, народ уже шутил: «Перезимовали зиму, перезимуем и весну». Мы с новорожденной дочкой угнездились на диване, она спала, я читала новости и обдумывала предстоящее ее крещение. Как вдруг — молния –

Юлия Синелина

Погибла. В горах. Лавина. Небольшая, эта лавина накрыла нескольких человек, но только Юля погибла. 41 год, трое детей.

Тех, кто занимается серьезной социологией религии, пересчитать по пальцам. Юля Синелина – одна из них. Из тех, кто знал, как исследовать, что происходит в России и мире с верой. Как правильно задавать вопросы и где искать ответы. Она возглавляла Отдел социологии религии Института социально-политических исследований РАН в Москве, а в день гибели была утверждена в должности заместителя директора. Настоящий серьезный ученый, которому столько еще предстояло написать, стольких воспитать – она могла создать настоящую школу.

Младшая дочка пошла в первый класс, сын — на первый курс.

Она не успела создать школу и не успела передать свой опыт ученикам. Но думается, что ее делу не дадут угаснуть коллеги из социологической службы Среда, вот только что памяти Юлии Юрьевны был посвящен конкурс научных работ студентов. Но и коллеги свидетельствуют – потеря невосполнима.

Мы виделись с ней один раз – в октябре 2012 года на фестивале «Вера и слово», куда я, беременная и уставшая за день, не собиралась ехать. После секции по социологии религии мы разговорились – она хвалила Правмир, я звала ее вести колонку. Три минуты – просто чтоб понять, что многие вещи мы видим одинаково.

6 апреля мы крестили нашу долгожданную Наташу, в этот же день отпевали Юлю. Общие друзья поехали с крестин на похороны. Наш — самый счастливый день, рядом – самый страшный день.

Маржана Садыкова

Есть такие профессиональные фотографы с Mark III и идеальным балансом белого, на чьих снимках ты себя не узнаешь и стараешься поскорее их убрать с глаз долой. Не мое, не я, неужели? А есть фотографы, на чьи работы смотришь и удивляешься – как он узнал, как смог показать то, что внутри, ох, ну неужели я и правда вот такая прекрасная, как на этой фотографии? Да, вот это я! Я себя узнаю!

Маржана Садыкова умела показать главное, и показать по-доброму. Ей было 13, она умирала от рака, слабела на глазах, но продолжала фотографировать. И дарить свое тепло людям. Незадолго до ее ухода волонтеры смогли организовать настоящую фотовыставку ее работ – давно столько зрителей не видели выставки маститых профессионалов.

Она бы стала лучшим фотографом России, я уверена. Маржана, оттуда, где ты сейчас, люди такие же удивительные, какими ты их видела в свой видоискатель?

У Маржаны осталась мама – замечательная Амина. Вот ее рассказ о Маржане. Почитайте.

Анатолий Данилов

Что сказать, кроме того, что уже написано тем страшным вечером 12 сентября? Что он придумал Правмир? Что он никогда не думал долго перед тем, как сделать кому-то доброе дело? Что всю жизнь мерил по заповеди «Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки» ? Что этот год стал для нас самым счастливым и самым страшным одновременно? Что, приходя с работы, он говорил: «Еду в метро, устал, а потом подумаешь, что дома – Наташа – и так становится радостно!» Что он круглосуточно со всей отдачей сердца переживал – за пенсионеров, сотрудников, детей, друзей, знакомых, коллег и все время искал, как кому-то хоть немного помочь?

Господь дал Толику многое – прийти в храм, сделать Правмир, увидеть дочку, одарить огромное количество людей своей заботой и вниманием. Он очень многого не успел. Не услышал, как дочка говорит «папа», собирает пирамидку и играет в прятки. Не принес ее в храм на первое ее Рождество и не поведет ее в школу. Не увидел, как на Правмир пришло на Рождество более 400 000 человек. Или увидел? Или будет рядом? Мы этого не знаем. Много сил, времени и нервов ушло на доработку нового дизайна Правмира – мы готовили его больше трех лет. И вот – свершилось — сайт в обновленном виде. В этом году Правмиру 10 лет – домен был зарегистрирован 20 января, а 2 февраля на нем появился первый текст.

Мы не знали, что все будет так. И мы не знали, как много людей будет рядом – молитвой, общением, помощью. Спасибо вам, не забывайте нас в молитвах!

Марина Андреевна Журинская

Христолюбица – сказали о ней священники на отпевании. Христолюбица Марина Андреевна. Она умела раскладывать самые сложные проблемы, она умела делать невозможное… Она прожила долгую жизнь. Выдающийся ученый, филолог, она совершила настоящий прорыв в языкознании и рассталась с карьерой на самом ее пике:

У меня очень болела мама… И я как-то услышала мимоходом: «Представляете, мы приходим из театра, а мама лежит в коридоре». И тут я поняла, что я не допущу такого. Я ушла с работы и стала ухаживать за мамой. 4 года я с ней сидела. Все. Там мне светила какая–то карьера, но ничего, ушла. Но мама у меня умерла, как человек. Христианская кончина…

Вышла замуж она поздно, за прекрасного филолога сильно младше себя – и была примером настоящей счастливой христианской семьи.

Ей было уже под 70, когда она открыла для себя Цоя. И не просто открыла, но написала по сути монографию и стала читать о нем лекции. А потом стала переписываться с Вячеславом Бутусовым – вести длиннейшую и сложную богословскую переписку.

Буквально за год до кончины вдруг (не совсем вдруг, а в попытке как-то укрепить скудный семейный бюджет) она освоила изготовление украшений. Назвала их шутливо «Цацки и бряки Марины Журинской» — и с каким вкусом и талантом они были сделаны. Как мы – счастливые обладательницы – гордимся ими сегодня…

На днях ученики Марины Андреевны обсуждали будущее альманаха «Альфа и Омега», и поняли очень ясно, что такого уровня редакторского мастерства, эрудированности, глубины знания и понимания искусства, иконописи, языкознания, литературы и главное – умения работать с текстом и с автором — сегодня не найти. Признали это не кто-то, а кандидаты и доктора наук, блестящие публицисты и главные редакторы.

Христолюбица Марина Андреевна. Отец Алексий Уминский, причащавший ее часто в последние месяцы, рассказывал, как она пребывала уже почти без сознания. И только к Причастию словно оживала.

Почему они все ушли так рано? Маржана – в 13 лет. Толик и Юля – в 42 и 41. Сегодня – 7 лет как не стало иеродиакона Пантелеимона (Шустова), умершего в 28 лет. Марина Андреевна — за 70 – а ведь это тоже слишком рано. Мы не записали с ней собрание сочинений и воспоминаний (правда, она отказывалась, говоря, что слишком хорошо все помнит), пустует ее колонка на Правмире, запылилась страничка с цацками и бряками… У Маржаны впереди была вся жизнь. У Анатолия и Юли – половина жизни – маленькие дети, любимые семьи, нереализованные огромные планы и очень нужные дела. Мы – родные – все останемся навсегда какой-то частью души (конечно, очень большой частью) в этом закончившемся 2013 – последнем году рядом с самыми нашими дорогими и лучшими.

В чем смысл этих ранних уходов? В чем смысл жизни, которая обрывается так рано?

В чем смысл того, что молодая девушка Оля ушла с хорошей работы сиделкой к новорожденной девочке, больной раком, а стала ей мамой. Маруся не дожила до года, но умерла самой любимой девочкой, твердо зная, что у нее есть самая любящая мама. А Оля потом вышла замуж и вместе они усыновили мальчика с неизлечимым синдромом Дюшенна и девочку с синдромом Дауна. В чем смысл этих поступков? Для чего совершать такие бессмысленные, казалось бы, вещи. Для чего вообще жить, если все умрут?

Может быть смысл жизни – в любви? В любви, у которой нет органа в нашем организме, мы не знаем место, где находится в нас любовь, и этот орган не может остановиться, в нем не возникнет тромб или неправильное деление клеток. Человека нельзя свести к сумме его биологических функций. Мы – что-то совсем другое – больше нашего сердца, легких и мозга. И это то, что не может исчезнуть.

Наконец на русский переведены лекции протопресвитера Александра Шмемана «Литургия смерти». И мне хотелось бы прочитать эту книгу вместе. Вот несколько строк из нее:

Мы должны увидеть, что в этом мире смерть, с одной стороны, всемогущая властительница, но с другой она – самозванка! Смерть каждого человека – незаконна, каждый раз, когда кто-то умирает, — это оскорбление Бога! Бог не создавал смерти. И мы приходим к тому, что смерть – это трагедия, ибо она – разлучение не только с теми, кто любит меня или кого люблю я, но разлучение с Самим Богом. И это значит, что христианское понимание смерти (и в этом оно кардинально отличается от гуманистического) – трагическое.

Было бы поистине ужасно, если бы человек, выслушав богословие Великой субботы, вошел в комнату, где только что умер ребенок, и сказал родителям: «Подумаешь! Христос Воскресе!» Таинство страдания – одно из величайших таинств христианской веры. Христос не отменяет страдание как страдание, Он наполняет его новым смыслом. Он победно заявляет: «Если ты страдаешь, то страдаешь вместе со мной, потому что Я страдал вместе с тобой». Он не говорит: «Ты не страдаешь, это все, знаешь ли, иллюзия».

Смерть Христа радикально, если угодно – онтологически, изменила смерть. Смерть – уже не разлука, ибо перестала быть разлукой с Богом и, следовательно, с жизнью. И ничто не выражает уверенность в этой радикальной перемене лучше, чем надписи на христианских могилах, подобные вот такой, сохранившейся на могиле молодой девушки: «Она жива!»

В этой жизни ничего никогда не пропадает. Все это имеет смысл сейчас потому, что обладает вечным смыслом. В этом – возвращение к истинному христианскому пониманию эсхатологии – эсхатологии не как интереса к потусторонней жизни, но как веры в то, что цель каждого слова, каждого момента во времени, каждой печали в этом мире – вечна… Если жить этой верой, если действительно знать, что «да приидет Царствие Твое» и «гряди, Господи Иисусе!» — истинный смысл жизни и смерти, потому что относит все к конечному исполнению всего в Боге. Тогда и жизнь и смерть наполняются смыслом, потому что жизнь полна этой «бессмертной смерти», а смерть – той Жизни, которая есть Надежда.

А значит, в этом году будет – если Бог даст – 10-летие Правмира.

Амина Садыкова: «Мне было очень важно, чтобы Маржана верила мне»

Многие наши читатели слышали об истории Маржаны Садыковой – очаровательной девочки, талантливого фотографа, которой выпало тяжелое испытание – смертельная болезнь. Ее не стало в апреле этого года. Наша гостья сегодня – Амина Садыкова, мама Маржаны.

Готовясь к интервью, я не знаю, с чего начать. Как разговаривать с матерью, потерявшей своего ребенка? Как выполнить свою работу, но при этом не выглядеть бестактной? Когда мы встречаемся, тревога уходит, потому что Амина как будто соткана из спокойствия и тепла, она не боится делиться сокровенным и высказывать свое мнение. Ее уверенность передается и мне, и мы начинаем.

— Амина, расскажите, где Вы родились?

— Я родилась в Махачкале, но выросла в небольшом городке, под Махачкалой, называется он Кизилюрт. Такой уютный, что я считала его своей детской комнатой. Когда я была маленькая, то мне он представлялся сплошным пространством для игры. Мы играли по всему городу. Если в Москве, например, дети играют во дворе, в районе, еще где-то – там весь город был нашей игровой площадкой. Мы знали каждый уголок, каждого человека, было очень безопасно.

Родители даже нас не видели, нас невозможно было «загнать домой», потому что мы очень далеко где-то ходили. Игры были масштабные, на весь город, и детей было очень много, все собирались командами. Например, играем в казаков-разбойников: огромная толпа мальчиков и девочек, друг друга ищем, охотимся. Игры были не то, что сейчас, у них были четкие правила, которые нельзя было нарушать. Я сейчас смотрю, как дети играют – у них нет четких правил, они настолько гибкие, что, нарушив, ты тоже не проигрываешь, не вылетаешь из игры. У нас было все очень четко: в «резиночках» миллиметр в сторону – и всё, ты вылетаешь.

— Школу там же заканчивали?

— Да, там же. Ну, тоже, знаете, школа как игра прошла. Детство было классное.

— А братья, сестры есть?

— Да, у меня есть один брат, и одна сестра. Папа был инженер, а мама – экономист, работала в банке. Такая семья – они на работе все время были, а мы сами себе предоставлены. И городок был такой, где даже двери не закрывались. Мы выходили, оставляли квартиру открытую. Дверь все время была открыта, мы только ночью ее закрывали иногда. Сейчас, конечно, там уже не так, далеко не так.

— Да. В 85-м году я школу закончила и уехала оттуда. Там живет бабушка, навещала ее в мае.

— Поехала в Махачкалу учиться в институте. Конечно, Махачкала – это совсем другой город, не такой домашний, как Кизилюрт.

— Домой – нет. Мне хотелось куда-то дальше поехать.

— Казалось, что дальше будет лучше?

— Я это не воспринимала плохо, просто это уже было не детство, а настоящая взрослая жизнь. Мне хотелось какие-то вещи делать, которых не было там, где я родилась. Например, в Кизилюрте не было института, только школа. В Махачкале не было возможностей и людей, которых ты там, в принципе, найти не можешь, а здесь они есть.

Москва в этом смысле — уникальное, ценное для меня место, потому что здесь ты можешь быть с тем, с кем хочешь, здесь есть все. Любой человек, который тебе интересен, или любая область, в которой ты хочешь найти какое-то общение или сотрудничество.

Я приехала сюда в ординатуру, потому что считала, что здесь она лучше. Закончив учебу и вернувшись в Махачкалу, хотела продолжить жить такой же жизнью, которая мне нравилась в Москве, но поняла, что там это невозможно. Со временем я вернулась сюда.

По профессии работать я не стала. У меня было ощущение, что я хотела только учиться, но не хотела работать никогда. Мне казалось, что если я буду учиться, учиться, учиться, то узнаю что-то такое, что позволит мне работать. Не знаю, не увидела я себя в медицине. Мне показалось, что я не смогу играть в эту игру. Вот ты – доктор, ты лечишь детей. Но я понимала, что не лечу детей. Ребенок не выздоравливает, он постоянно возвращается к нам больной. Один и тот же ребенок.

— Хотелось вылечить раз и навсегда, чтобы они не возвращались?

— Правильно, нам хотелось, чтобы дети были здоровы. Цель медицины в том, чтобы люди были здоровы, а не в том, чтобы их постоянно лечить. У врачей со временем вырабатывается привычка к потерям и к ощущению того, что ты бессилен. Всякие правила там больше нужны, чем твоя специализация. Схема работы стандартная, ты не имеешь права от нее куда-то отойти, если ты врач – лечишь только лекарствами и не можешь, например, лечить тем, чем ты считаешь нужным. Роль уездного врача мне больше нравится, когда ты просто заинтересован в том, чтобы все вокруг были здоровы. Ты вводишь в их жизнь какие-то знания, которые помогают им сохранять здоровье, если кто-то серьезно заболел – тогда лечишь. Вообще, последнее время я поняла, что болезнь – это нечто такое… что-то типа провидения, и оно реализуется через болезнь. Иногда ты просто ничего сделать не можешь.

Маржана была очень здоровой, она вела настолько здоровый образ жизни и правильно питалась, что, по идее, не должна была болеть, она должна была быть очень здоровым ребенком. И бац, она заболевает самой большой гадостью, которую только можно себе представить. Где смысл? У нее было здоровое тело, но почему тогда в нем зародилась такая болезнь? Более того, почему это тело не смогло справиться, если оно такое здоровое? Не знаю.

Получается, что вот эти все идеи о здоровом питании, о здоровом образе жизни – это полная ерунда? Я изучала этот вопрос, смотрела статистику. Например, статистика онкологических заболеваний у вегетарианцев и у мясоедов абсолютно одинаковая. Просто у одних, например, чаще встречается рак прямой кишки, а у других, например, рак желудка. Получается, если твое время истекло, то ты все равно умираешь. От чего – это уже другое дело, переехала ли тебя машина или ты раком заболел. В этом есть неизбежность. Просто, мне кажется, для кого-то это должно стать уроком, а для кого-то просто концом отсчета.

— Вы говорите, что Вам не нравится схема, по которой врачи лечат, точнее, необходимость придерживаться этой схемы. У Вас были какие-то мысли по поводу того, как бы Вы хотели помогать людям?

— Вы знаете, я просто поняла, что как человек ты вообще в медицине ничего не решаешь. Ты здесь только как винтик системы, ты представительствуешь от нее. Ты вовсе не личность в медицине. Я думаю, что только у некоторых специалистов, например, хирургов, может быть свой индивидуальный почерк работы, поскольку они работают руками, имеют возможность сделать что-то аккуратно или топорно. Что же касается терапевтов, то тут, мне кажется, сложнее проявиться, особенно сейчас, когда все стало намного хуже. Терапевты даже, по-моему, обязаны выписывать определенные препараты, потому что им директивно приказывают это делать.

У меня есть идея, что здоровье человека должно в большей степени зависеть от него, а не от врача. Часто смотришь на людей, как они относятся к своему телу, к своему здоровью, и понимаешь, что они думают, знаете, как некоторые родители: «Вы учителя, вы и воспитывайте». «Вы – врачи. Почему я болею? Ты же мой участковый врач. Почему ты позволяешь существовать такой ситуации, как болезнь в моем теле?»

Я смотрю на людей, у каждого свое представление о том, в каком состоянии может находиться его уровень здоровья, так, чтобы этот уровень здоровья был для него комфортен. То есть, чтобы он соглашался, что он может быть в таком состоянии, и не бежал к врачу, не начинал делать зарядку, соблюдать диету и прочее. Он у всех разный. Какой-то человек имеет целый букет болезней, считает, что это нормально, иногда пьет во время обострения какие-то таблетки. А кто-то хочет быть абсолютно здоровым. Это как у хозяйки. У некоторых все блестит, просто ни пылиночки. А некоторые протаптывают дорожки среди бардака и чувствуют себя комфортно. Здесь то же самое. Это, мне кажется, проблема даже не медицины, не цивилизации, чего-то другого, такого, чего мы не знаем.

— Вы выбрали для себя помогающую профессию, в которой не остались именно потому, что почувствовали, что не в силах помочь людям так, как хочется. Что касается помощи – вы умеете принимать ее? Попросить о помощи, когда это нужно?

— Почему-то близкие люди меня всегда воспринимали как очень сильного человека, которому вообще не нужна помощь и поддержка, как будто бы я сама со всем справлюсь. Маржанин папа так всегда и говорил, он звонил, спрашивал: «Как дела?» Я ему рассказывала. Даже если была какая-то проблема, он говорил: «Я знаю, ты справишься». Он даже не предлагал никогда помощь, настолько было естественно, что я справлюсь. В какой-то момент мне так захотелось, чтоб мне кто-то помог, что я заболела, две недели трупом лежала. Самое смешное, как я ни старалась, все равно никто не помог. И мне пришлось через две недели встать и все равно все сделать самой.

— Не подействовало. Просто, когда у тебя уже такая репутация, это не действует.

— А если прямо сказать: «Ребята, мне нужна помощь, мне тяжело»?

— Если бы сказала, конечно, все бы прибежали, но я… Это же неосознанно. Хотелось, чтобы сами заметили, что мне плохо, чтобы догадались. Потому что одно дело, когда ты просишь – понятно, для тебя все сделают. А другое дело, когда человек сам инициативу проявил. Я, например, знаете что заметила? Совершенно удивительная штука. Сейчас Маржаны нет, мне надо работу какую-то найти. Все вокруг делают мне предложения по поводу работы, но я ничего не хочу делать из того, что мне предлагают. Я хочу сама найти себе что-то. Это совершенно разные ощущения – когда ты воплощаешь чью-то идею и свою. Такой энтузиазм, подъем… Я ищу что-то, что стало бы моим детищем.

— Было что-то такое в Вашей жизни, свои проекты?

— После ординатуры я сразу вышла замуж и немного поработала в Mary Kay, это такая сетевая компания. Потом родилась Маржана. Она стала моим главным «проектом», я стала работать мамой. Делала какие-то попытки выйти на работу, потому что не было денег, но потом поняла, что сам факт того, что ты работаешь, тоже стоит каких-то затрат, поэтому подумала, что лучше мне найти какой-нибудь фриланс – быть дома с ребенком и работать. Я перебивалась всякими заработками, мерила время, затраченное на это. В основном, придумывала что-то для Маржаны. И все время сокрушалась, что делаю это только для одного ребенка, потому что часто это были какие-то масштабные вещи. Думала: «Ну, сейчас бы целый детский сад можно было бы приобщить к этому занятию». Что только мы с ней ни делали: и книжки издавали, и какой-то росписью камней, булыжников в городе занимались, и рисовали какие-то картины. Потом мы устраивали выставки, продавали их. В общем, какие-то разные проекты. Она хотела чего-то, заинтересовывалась, и я ей помогала в этом реализоваться. Поэтому у нее, мне кажется, сформировалось в какой-то момент такая уверенность, что она может все, она всемогущая.

— Потому что Вы научили ее такой быть? Вы были за нее всемогущей?

— Нет, что Вы, совершенно нет. Я вообще минимально старалась присутствовать во всех этих проектах. Я любила дурочку валять, так, чтобы она за меня это сделала. Делала вид, что я не могу или забыла. Создавала такую ситуацию, когда это надо сделать, а я типа забыла, или не могу, или мне это лучше не доверять, потому что я делаю плохо. Она тогда делала это сама, бухтя, но делала. Но она, конечно, в конце была горда тем, что она такая, рулит так в ситуации или в жизни.

— Когда Маржана родилась, как Вы сживались с ролью матери?

— О, это было большое разочарование. Я себе совершенно по-другому представляла материнство. Все мои мечты разбились. Я поняла, что вообще очень плохо представляла себе, что такое быть матерью. Но потом я просто поняла, насколько дети разные.

Я, видимо, ожидала, что мои дети будут такие, с которыми я уже имела дело. А Маржана была совершенно другой. Она меня испытывала всяческими способами. Мне кажется, она идеальный ребенок, но не с точки зрения комфортного материнства, а с точки зрения самосовершенствования. Она все время ставила меня в такие невыносимые условия, что заставляла меня придумывать. Я постоянно была в активном поиске выхода из сложившейся ситуации.

— Например, ребенок не слушается, не ест, или кидается в тебя кашей. Что делать? Ты пытаешься ему объяснять, пытаешься делать и то, и сё — ничего не помогает. Значит, нужно делать то, чего ты не знаешь. Начинаешь что-то искать, читать, и прочее. Себя менять. Я колоссально изменилась, с тех пор как я стала мамой. Мне пришлось менять себя, в основном, потому что Маржану сломить было невозможно.

— Какую позицию Вы занимали по отношению к дочери? Авторитарную, дружескую, помогающую?

— В разных вопросах разную. Потому что были такие темы, в которых ее можно было вообще не трогать, она все там отлично сама делала, а были такие области, в которых нужно было мое участие. Допустим, все, что касается учебы, я вообще не трогала. Более того, когда отводила ее в первый класс, я говорила: «Маржана, сейчас учителя будут говорить, что ты должна быть отличницей, что надо хорошо учиться… Ты их вообще не слушай. Ты ничего не должна. Твоя самая главная задача – сохранить любовь к получению знаний и научиться правильно их получать, тренировать память. Вот это тебе понадобится, а эти пятерки тебе не нужны». Она вообще меня не послушалась. Пришла в школу, возвращается, делает уроки, сидит такая важная… Говорит: «Мама, ты знаешь, я сама решила стать отличницей. Сама. Не потому что я их послушала, мне самой этого хочется». Как будто оправдывалась, почему она хорошо учится. Даже, когда она была в начальной школе, в первых классах училась. Она полностью отслеживала все, что касается школы, с самого начала. Про родительское собрание сама всегда мне напомнит, когда, во сколько. Или, например, какое-то мероприятие в школе, она в этот день обязательно скажет: «Мама, ты не забыла? Надо то-то». Мне не надо было ни о чем беспокоиться, поэтому я была очень расслаблена относительно ее учебы.

А были области, в которых надо было Маржану заставлять. Например, она по дому ничего не хотела делать, ей не нравилась домашняя работа, поэтому мне приходилось какие-то все время ухищрения применять, чтобы она что-то делала. Но не так, чтобы ее подавлять, заставлять, а просто довести до ее понимания, что это надо делать. В общем, я не очень была успешна на этом поприще, но мы все время делали что-то, были в процессе.

Так вот, возвращаясь к вопросу о том, как я строила отношения с Маржаной. В какой-то области, где она все делала хорошо, я прикидывалась такой клушей, которая ничего не может, а она была командир. Она была взрослая, а я была ребенком. А были области, в которых, наоборот, я была цербером, который просто контролировал каждый ее шаг и заставлял. А в каких-то областях у нас такие были дружеские, равные отношения.

Я следила особенно тщательно – это было во главе всего – за тем, чтобы я для нее была источником информации, чтобы я не подорвала ее доверие. Мне было очень важно, чтобы она верила мне. Мне казалось, что это самое важное. Я ее никогда не обманывала, никогда, вообще. Это было очень трудно, приходилось нелицеприятно иногда выглядеть, но это давало плоды. Я никогда не делала, как делают многие родители, когда они обманывают детей, или дают информацию не развернуто, а только для какой-то ситуации. Чтобы ребенок не понял, о чем речь идет, а просто получил кусочек информации безотносительно всей области. Я всегда давала на все очень развернутые ответы, старалась, чтобы не было пробелов в тех областях, с которыми она уже соприкасается. Сильно лишним грузить, мне кажется, тоже не надо, но если человек уже делает что-то в этой области, ему надо более-менее знать ее. Как бы я ни была занята, я все бросала и отвечала ей на все вопросы.

— То есть относились к ней как к равной, а не как к глупому ребенку?

— Многие считали, что она даже была главная. Мне некоторые люди делали замечания, я часто слышала, что я совершенно неправильно себя позиционирую. Но мне казалось, что есть какая-то гармония в этом, есть равновесие. Ни разу не было такого, чтобы она без уважения ко мне относилась.

У меня всегда было трудно с нянями, и было трудно с помощью, потому что с ней никто не мог ладить. Такая, знаете, роль взрослого рядом с ребенком – вот с этой ролью никто не мог справиться. Все мои друзья дружили еще и с ней, эта роль всем нравилась, с ней с удовольствием все общались как с другом. А вот взрослого для нее практически невозможно было найти – ни моя сестра, ни моя мама, ни ее папа, в общем, никто особо не мог с ней справиться.

— А авторитеты у нее были? Были те, кого она слушалась?

— Просто не было такого позиционирования в воспитании, что надо кого-то слушаться, у каждого была какая-то роль в жизни. По большому счету, она только меня могла слушаться. Мне кажется, другой не смог бы даже это сделать, потому что я умела объяснять ей что-то, не вызывая в ней такого сопротивления. Обычные методы, которые применялись к обычным детям, к большинству детей, с ней не работали.

Например, однажды в детском саду ей пытались сделать прививку. А я ей не разрешила, я сказала не делать прививки без разрешения. Она стала говорить, что не будет делать. Там пришла заведующая детского сада, пришло несколько воспитателей, они все ее окружили, пытались уговорить на эту прививку. Потом еще мне высказали, что «такая она у вас непробиваемая, невозможно с места сдвинуть». Посчитали настолько странным, что ребенок защищает свои интересы, твердо стоит на своем, это считалось верхом непослушания, неуправляемостью, плохим поведением. Но для меня это нормально. А что, разве она бессловесное существо – что сказали, то пошел и сделал?

В продолжении интервью с Аминой Садыковой — разговор о том, как сложно принять неизбежное, о ценности слов, когда их остается так мало и бесконечной жизни каждого ребенка в сердце своей матери.

Амина Садыкова: «Когда хватает сил только на главное, человек доходит до своей сути»

Мы продолжаем разговор с Аминой Садыковой. Когда-то в нашем журнале был материал про этапы проживания горя. Сталкиваясь с тяжелой болезнью, потерей близкого человека и другими тяжелыми жизненными обстоятельствами, мы проходим 4 стадии: шок, отрицание, признание и возрождение. Рассказ нашей героини о том, как длительный период отрицания дал ее дочери еще чуть-чуть «обычной жизни». Еще день, еще улыбку, еще немного счастья.

— В Ваш адрес когда-нибудь поступали упреки, что вы «неправильно воспитываете дочь»?

— Как Вы на это реагировали?

— Сейчас я бы согласилась с такими замечаниями, но, когда их получала тогда, в ту единицу времени, я жалела людей, которые мне их делали, потому что я видела, что они совершенно не понимают, что происходит. Я сразу думала, что они своих детей совершенно по-другому воспитывают. Мне даже было жалко их и детей. Я считала, что это я правильно воспитываю, а все – неправильно. Сейчас я понимаю, что традиционное воспитание – это тоже очень хорошая вещь. То, что я делала – это определенная крайность, я была какая-то альтернативщица в плане воспитания.

Когда она стала умирать, я копалась в себе и думала: «Почему? Почему это так? Может быть, я все неправильно делаю?» Я стала с ней это обсуждать. Она сказала, что даже, когда она очень сопротивлялась, ругалась всячески со мной, она понимала, что я говорю правильные вещи. Например, я ей не разрешала играть в компьютерные игры, и она все время пыталась меня развести, чтобы я разрешила поиграть. Перед смертью она сказала, что я была абсолютно права, что не разрешала, она все время понимала это, но все равно пыталась эту возможность отвоевать, потому что не контролировала себя. Она сказала: «Я реальная игроманка, и ты это просто поняла. Я вообще не могу себя контролировать, когда начинаю играть в компьютерные игры. Могу сутками сидеть. Здесь ты была права».

Единственное, что, по ее словам, я делала неправильно – давала слишком много свободы, не было дисциплины. Она сказала, что ребенку надо вводить более жесткую дисциплину. Когда ребенок чего-то не хочет делать, надо его заставить, потому что он идет на поводу у своей лени или еще чего-то, а родители, когда с ним соглашаются, этой лени потворствуют. Функция родителя в том числе и в том, чтобы помочь ему победить свою лень, недисциплинированность и прочее.

— Как Вы узнали про ее болезнь?

— Доктор сказал. Начало было очень странное: она ударилась, и на месте удара образовалась какая-то очень большая шишка. Потом она затвердела. Это было необычно, поэтому мы к врачу пошли.

— Как отреагировали на диагноз?

— Считали, что врачи драматизируют, что это все ерунда, они неправы, ошиблись в диагнозе. Я была уверена, что это ошибка. Мне казалось вообще невозможным, чтобы у нее было такое серьезное заболевание. С тех пор, как она пошла в школу, она вообще ни разу не заболела, даже простуды у нее не было. У нее не было детских инфекций, которыми все болеют, – всякие ветрянки, краснухи и коклюши. Рядом с ней все болели, а она даже не заражалась, настолько иммунитет был мощный. Разумеется, за эти два года чего только мы не пережили. Много было теорий и практик.

Мне как-то сказали, что до переходного возраста мать защищает своей энергией ребенка, а потом, когда он выходит из-под этой защиты, на него начинают валиться какие-то проблемы со здоровьем, потому что сам он может не справляться с ними. Как будто это я, потому что была такая здоровая, наделяла ее своим здоровьем, защищала.

— С тех пор, как Вы узнали диагноз, Ваши отношения как-то поменялись? Скажем так, с тех пор, как в него поверили.

— Я думаю, что изменились только тогда, когда я поняла, что она уже умирает. Я даже не рассматривала такую вероятность, что она может умереть. Ну да, заболела, но я была уверена, что она выздоровеет, потому что она всегда выздоравливала легко и быстро, в отличие от всех детей вокруг. Когда все отказались нам помогать, потому что не видели никакого хорошего исхода в лечении, когда я получила из всех клиник, в которые разослала запросы, отказы от того, чтобы заниматься нами — даже тогда я еще не согласилась. Мне казалось, что это вообще невозможно, хотя все сказали: «Всё, она скоро умрет». Мне казалось, что они просто не понимают, о чем говорят. Меня подвело мое пренебрежение к медицине в целом, мое убеждение, что врачи ничего не знают и не понимают. В данном случае оно сыграло со мной очень злую шутку.

— Думаете, что-то можно было сделать?

— Я только знаю, что то, что я делала, не возымело никакого результата. Хотя некоторые люди говорят, что, благодаря тому, что я так себя вела, она жила нормальной жизнью, несмотря на то, что была больна, в отличие от людей, которые с первого дня начинают получать химиотерапию, потом она их мучает еще пять лет, но они все равно умирают. Я же лечила совершенно другими способами: всякими диетами, поездками на море, упражнениями… Пока она могла, должна была каждый день ходить 10 км. Короче говоря, у нее был расписан весь день, просто каждая минутка. Она должна была есть, что-то определенное делать, что-то пить, чем-то дышать, куда-то ходить и прочее. Это был просто очень тяжелый режим, но мне казалось, что это лучше, чем химиотерапия. У меня какая-то такая идея была дурацкая.

— Не верили в химию?

— Вообще, не верила, абсолютно. Мне казалось, что это вообще не выход. Когда я уже все перепробовала, все, что только могла, и ничего не помогло, тогда мы обратились к химии. Я даже не поняла, почему, но на фоне химии с чудовищной скоростью начала расти опухоль и метастазы. Когда мы не делали химию, сидели на всех тех диетах, рост опухоли практически останавливался. Самое главное, на фоне химии начались проблемы с печенью и сердцем. Была повреждающая сердце химия, и у нее началась тахикардия. Но, когда все закончилось, я, конечно, очень сильно себя ругала, очень себя казнила за то, что мы сразу не пошли на химию, потому что все остальное уже перепробовали, а оно не помогло, я подумала: «Может быть, химия с самого начала помогла бы». Была такая мысль.

В любом случае, что теперь поделаешь. Я перестала себя ругать.

— Знаете, приступами это периодически случается. А перестала я себя ругать, когда она уже начала умирать, когда я поверила, что она умрет. Когда я поняла, что реально проиграла, когда я стала говорить Маржане об этом – что я в этом виновата и все такое – Маржана говорила со мной неоднократно, и я поняла, что у меня нет права даже заикатьсяна эту тему. Я поняла, что будет правильно принять ее точку зрения на происходящее. Ей было больно, она была во многом ограничена, она умирала и при этом она была счастлива настолько, что смогла заразить этим меня. Я восхищаюсь ею, и до сих пор ее сила мне кажется невероятной. У меня просто нет права хныкать.

— Как она переживала этот период? Как смирялась со смертью?

— Единственное, что ее расстраивало во всей этой истории, по большому счету – то, что она расстается с нами, с семьей – со мной, с моей сестрой, с моим братом. Ни о чем другом она не сожалела. Она сказала, что болезнь ей очень много дала. Она, конечно, отняла у нее продолжение этой игры, этой жизни, но и дала ей тоже очень много. Может быть, дала то, чего она никогда бы не получила, прожив эту жизнь полностью. В последнее время, перед смертью, она приобрела уникальную способность: сказав буквально пару слов, сказать очень много. Я каждый раз удивлялась, когда это происходило.

Амина, ее брат и сестра, Маржана

Мы с моей сестрой с детства рядом, всю жизнь общаемся. Естественно, всегда у сестер есть какие-то точки несогласия или какие-то извечные споры. Мы при ней это все продолжали, из-за чего-то перепалки, бла-бла-бла. Бац, она говорит просто два слова, мы друг на друга смотрим – и просто в шоке обе от того, что мы всю жизнь об этом треплемся и не поняли того, что ребенок сказал нам в двух словах. За этот период жизни она как будто стала совершенно самой собой. Это была сама Маржана, больше ничего. Это не была моя дочка, это не была ученица школы. В общем, человек, который хочет кем-то стать. Она была самой собой, очень духовной, мудрой.

У меня такой был знакомый, который все время рассказывал мне, как много он находит денежек. Он постоянно находил монетки и складывал их в большую вазу. К концу года она у него была все время полная. Я наблюдала за ним, как он ходит. Он все время смотрит вниз, ищет монетки. Мне кажется, если ты имеешь какую-то идею относительно того, как клево находить монетки, то ты чаще, чем другие, будешь смотреть вниз, себе под ноги. Значит, ты не увидишь то, что там, наверху. Я всегда говорила Маржане: «Не подбирай деньги под ногами. Если валяется монетка, пусть возьмет тот, кому она действительно очень нужна. Смотри дальше, по сторонам», – пыталась ей объяснить эту идею.

Когда у нее ушли все лишние стороны жизни, когда хватало сил только на главное, мне кажется, она дошла до своей сути. Она была бесценным собеседником в этот момент. Просто она не могла долго говорить, ей было тяжело, она уставала, и было много своих дел: ответить всем на сообщения в социальных сетях, на письма… Соответственно, время, когда она бодрствовала, отнималось еще на это.

— Вы знали, что момент смерти приближается… Это как-то помогло справиться с болью, когда это произошло?

— Вообще, я так ей благодарна за то, что она так умерла, что это произошло именно так… Говорят «испустить дух» или «сделать последний вздох» – вот так она умерла. У нее не было ничего такого, что бы дало мне понять, что она мучилась или ей хоть как-то трудно – ничего такого не было. Мне только казалось, что она как бы освободилась от этого тела и ей очень хорошо. Я вот это почувствовала. Когда мы с ней обсуждали то, как она умрет, она мне сказала: «Ну, конечно, это традиционно, надо чуть-чуть погоревать, когда человек уходит. Естественно, ты можешь немножко поплакать, но все же, я надеюсь, что ты не будешь слишком много времени и энергии тратить на переживания». Потом, когда все это произошло, я почувствовала, что я на каком-то корабле среди бушующего океана, держусь за эту мачту, и если, не дай Бог, меня смоет волной… Там нет ни низа, ни верха, ни вперед, ни назад, ни вправо, ни влево, просто пучина поглотит тебя, ты даже не поймешь, как это произошло.

Если отдаться этим переживаниям, горю, отчаянию, самоедству… Если только пойти в эту сторону, то сразу уносит, моментально. Этому же нет конца. Естественно, это твой ребенок, естественно, все, что с ним произошло – ты в этом виновата. Можно себя ругать за это постоянно, всю свою жизнь. Можно плакать каждый день, можно не жить после того, как она умерла. И считать, что ты не имеешь права на счастье и на какую-то жизнь. Мне все время кажется, что если я что-то такое сделаю, это будет неуважением к ней. Поэтому я так не сделаю никогда, по крайней мере, не планирую так делать.

— Если я правильно понимаю, Вы для себя выбрали путь естественного движения в жизни? Не фиксироваться на боли, потому что она засасывает?

— Знаете, как я к этому отнеслась? Как к возможности. Не как к потере, а как к возможности. Конечно, у меня были совсем другие перспективы, какое-то большое счастье, мы с ней строили большие совместные планы. Но это был определенный путь, и у него тоже были свои возможности.

Я взяла, отвернулась от всего несостоявшегося, от того, чего уже не будет, – отвернулась и увидела все остальное. На самом деле, там очень много всего, огромный выбор. Я впервые за очень много лет ощутила себя совершенно свободным человеком, никакими обязательствами не обремененным.

— Как Вы относились к предложениям помощи Маржане? Думаю, многие люди, знающие ее историю, стремились как-то помочь – поступками или деньгами?

— Когда Маржане помогали, это было оправдано, потому что я занималась только ей, естественно, не могла работать, уделять чему-то другому внимание. Это было очень нужно, практически от этого зависела наша возможность получать лечение и делать то, что прописано. Это было очень важно, и эта помощь была нужна, прямо жизненно важна и нужна. Да, помогали, и я очень была рада тому, что помогали. Я очень хорошо к этому относилась. Более того, я считаю, что есть ситуации, в которых вообще невозможно самостоятельно справиться.

— Не было желания ответить: «Нет, спасибо, мы сами»?

— Мы сами, да, но до определенного предела. Есть вещи, которые человек не может сам осилить. Сейчас, когда я уже прошла весь этот путь, я понимаю, что мне нужно было больше пользоваться помощью людей, обращаться к ним, просить эту помощь. А я считала, что мне нужна помощь только с деньгами. И еще с тем, чтобы гулять с Маржаной, те самые 10 километров. А так в основном я сама справлялась. Сейчас я думаю: «Господи, сколько помощи я могла получить в других видах». Мне просто это в голову не приходило. Здесь, наверное, сыграл фактор неинформированности. Люди, которые попадают в такую ситуацию, ведь всю жизнь занимались другими вещами, с этими областями могли даже не сталкиваться, не соприкасаться.

Сейчас, если кто-то из моих друзей, знакомых, из тех, к кому я имею доступ, попадет в такую ситуацию, я просто приду к нему, даже если меня будут не пускать, я ворвусь к нему домой, все ему расскажу, поговорю с ним, научу всему и все такое. И он будет знать столько же, сколько я. Но, когда мы попали в эту ситуацию, вокруг нас вообще этого не было. Я не видела людей, которые болели онкологией. Просто не видела. Даже в институте у нас, по-моему, не было такого курса. Может, я прогуляла этот курс, не знаю. Поэтому это было глупо, надо было в большей степени привлекать людей для помощи в каких-то других областях.

В вопросе помощи есть важный момент: надо просить тех людей, которые действительно готовы помогать. Я думаю, что у меня таких знакомых не было. Надо обращаться в фонды. У меня к ним тоже было недоверие, мне казалось, что это формальные организации. Но на самом деле в них много специалистов, которые владеют очень важной информацией, которую ты больше нигде не узнаешь. Первый фонд в моей жизни, который действительно помог мне, – фонд помощи хосписам «Вера». Это было в самом конце. Все зависит от правильности сделанного запроса. Я думаю, что если попросить нечто конкретное, то, что на самом деле они могут делать, и то, что на самом деле тебе нужно, ты это получишь.

— Сейчас, по прошествии некоторого времени, какие возможности Вы для себя видите? Куда двигаться дальше? Какой сейчас хочется быть?

— Так странно, я только сегодня об этом думала. По улице иду, и вдруг себя ловлю на том, что я улыбаюсь, у меня рот до ушей, я такая счастливая. Я иду, ветер дует, холодно. Машины, какие-то ящики посреди тротуара поставили с цветами, здоровенные. Я думаю: «Для чего поставили?» Как-то не сбоку возле проезжей части, а прямо по центру. Я бы раньше подумала: «Что за фигня?» А сейчас я иду: «О! Ящики клёвые!». Я поймала себя на том, что я каждый день чему-то радуюсь. Я сейчас в каком-то таком состоянии, когда, открыв рот, обнаруживаю вокруг себя жизнь.

Не выбрала пока еще ничего конкретного, что хочу делать. У меня просто такой момент, я в какой-то степени подвешена в том, что касается жестких решений. Моя сестра скоро родит ребенка, через несколько месяцев. Я не знаю, когда это случится, как я себя поведу, но, мне кажется, я бы хотела очень много им заниматься. С одной стороны, конечно, клёво быть свободной и все такое, но, с другой стороны, мне кажется, любая мама настолько затачивается за столько лет на заботу о ком-то, чтобы принимать решения именно с точки зрения мамы, что, когда этого не становится, то как-то странно себя чувствуешь. Как-то мало мне себя одной, хочется еще ребенка.

В общем, у меня нет еще относительно будущего каких-то серьезных мыслей, уверенности. Это на самом деле то, о чем я постоянно думаю: что же мне сейчас делать? Поэтому я усиленно сейчас посещаю друзей и путешествую. Я понимаю: если я начну работать, у меня не будет никакого желания никуда ехать, потому что я помню себя – я никогда не хочу в отпуск, потому что если я делаю то, что мне нравится, я не хочу это оставлять, я буду это делать, делать… Это для меня будет как отдых.

Беседовала Вероника Заец

Читайте также:  8 предметов бытовой техники, ломающихся просто потому, что мы не прочли инструкцию
Добавить комментарий