Апельсиновые святые: лекарство от грусти

Апельсиновые святые: лекарство от грусти

Архимандрит Савва (Мажуко)

Записки православного оптимиста

© Мажуко Д. И., текст, 2016

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

Архимандрит Саввы (Мажуко), насельник Свято-Никольского монастыря в городе Гомеле, – замечательный белорусский писатель. Он одинаково свободно говорит о религии, политике и культуре, о нашей жизни, не навязывая, но аргументируя свое мнение. Он не дает готовых ответов, но приглашает к размышлению, напоминает читателю о главном: Спаситель любит нас, любит всех людей и лично – тебя! Творчество отца Саввы ведет читателя к осознанию важнейшего в миропонимании: Бог – есть жизнь, жизнь – величайший дар Бога нам, жизнь – всегда прекрасна.

Глубокая, ясная, очень оптимистичная и сердечная проза архимандрита Саввы – редкость для современной православной литературы. «Будучи опытным оратором, он знает, когда рассказать житейскую историю, а когда – процитировать Священное Писание и сказать важные слова. У начитанного и мудрого (с чувством юмора и меры) отца Саввы хочется учиться правильно относиться к жизни» («Литературная Россия»).

«Книгу читай поутру с четверть часа до работы, а потом целый день думай, что читал».

Плач по умершему

Старые люди не боялись боли. Они ее не искали, но уж если надо было что-то испытать, вынести, пережить, шли спокойно, с достоинством. Не прятались. И перед смертью не робели. Говорили о ней без страха.

– Вы меня глубоко не закапывайте. Как Господь позовет, чтоб я с могилы встала, отряхнулась и на Суд пошла.

Так одна старушка говорила. Из глухой белорусской деревни. А моя бабушка повторяла гомельское присловье:

– Помирать – день терять.

А чего смерти бояться? Все умрем. Столько хороших людей уже умерло, что и нам не грех в могилу лечь.

Комфорт и безопасность изменили нас. Порог боли и чувствительности современного человека сильно отличает нас от наших даже ближайших предков, и в этом нет ничего плохого, я и сам каждое утро восхищаюсь чудом горячей воды и благодарю Бога за свет и тепло. Но мы другие. Защитив себя и обезопасив жизни свои, кое в чем мы сделались более уязвимыми, а порой и беззащитными. Факт смертности – нашей и наших близких – мы теперь переносим куда тяжелее и болезненней, нежели наши прадеды.

В старину человека с детства приучали к мысли, что ему придется похоронить родителей. И молодые люди знали, что доведется не просто переживать утрату родителей, но именно – похоронить и сделать это красиво и правильно. А еще было чудесное слово «досмотреть», и достоинство детей оценивалось по тому, как они утешают своих умирающих близких, как успокаивают их угасающую старость. Подумайте: с детства к этому готовили. Не боялись детей испугать или шокировать. Как готовили? Говорили о смерти спокойно, как о чем-то естественном, не смягчая ее трагичности, не врали себе и детям, не прятались от нее. Старики собирали себе на смерть, готовили рубахи и платки – в чем в гроб положат, не боялись часто причащаться, не пугались писать завещаний и – плакали, конечно же, плакали – как же без этого? Кому же охота помирать? Столько дел! Столько работы! Но плач этот был правильным, он разрешался в особый ритуал, обряд – горе избывалось, обряжаясь в погребальные обычаи и традиции.

Приготовление Иисуса к погребению. 1894. Худ. Николай Кошелев

И не только к смерти родителей готовили от юности. Муж и жена – скорее всего кто-то пойдет к Богу раньше, и уже во время венчания люди учились разлуке. Не ведая того, наши предки приучали своих детей к одному из самых изящных духовных упражнений. Покойный Сенека, наставник умирания, советовал своим ученикам: «Нам надо постоянно думать о том, что смертны и мы и любимые нами» (Письма, 63,15). Думать – постоянно. Пребывать в памяти смертной. Не давать суете и малодушию спрятать от нас трагичности мира. Но Сенека говорит не просто о памяти смертной вообще, об отстраненном созерцании космического закона. Это созерцание конкретно. Философ призывал к перемене самого фокуса «смертельного созерцания». Верующих часто, иногда – справедливо, укоряют в эгоизме. В созерцании своей финальности действительно есть нечто эгоцентричное. Но в том, что умру я – нет еще большой трагедии. Порой смерти ждешь, как избавления, отрады. Но – умрут любимые мною люди. Вот это по-настоящему ужасно. Мир полон боли, несчастий, болезней, но быть живым – это так хорошо. Когда Софокл устами одного из своих персонажей говорит «высший дар – нерожденным быть» (Эдип в Колоне, 1225), слушателя и читателя пронизывает космический холод, мурашки бегут по коже, одолевает и парализует благородная метафизическая тоска – до чего эпично, глубоко, красиво! И лишь истрезвившись от этой античной стужи, начинаешь понимать ложь этих слов. Да, ко мне, непомерно эстетствующему эгоисту, эта фраза подойдет, но разве я бы хотел, чтобы никогда на свет не появился мой ясноглазый племянник или веселые братики, моя мама, мои добрые и терпеливые друзья, разве было бы хорошо, если бы они никогда не родились? Да, мир полон боли, горя, потерь, но эти люди – украшение человечества, вместе с ними даже в этот больной мир вошли и смысл и радость, и сквозь горе мы все же радуемся, что кто-то славный побыл на этом свете пусть даже совсем чуть-чуть. Но как же больно от мысли, что однажды им всем придется умереть.

«Человек начинается с плача по умершему». Так говорил покойный Мераб Мамардашвили. Не с плача по себе умершему или умирающему начинается человек, а с принятия и избытия смерти своих любимых. Этому плачу в хороших семьях приобщали с детства – чтобы человек в ребенке проснулся как можно раньше, чтобы через мужественное принятие смертности своей и своих любимых с первых дней своей жизни научиться принимать, благословлять этот мир и – сопротивляться ему. Все наши близкие и друзья, любимые и хорошие – это люди, которых мы однажды потеряем. А еще – это люди, которые потеряют нас.

Однако «плач по умершему» это не просто красивый образ или стерильное духовное упражнение. У нас есть религия. Она учит нас правильному плачу по умершему, целительному плачу. Когда я только начинал служить священником, меня всегда смущали наши белорусские похороны: «профессиональные» плакальщицы, сложнейшие и разнообразнейшие ритуалы, особый панихидный распев и завывательная манера исполнять песнопения и потребность на грани одержимости «адправить пакойника» (помолиться за покойного) «як след» (как положено). Потом я понял, как же важен этот вой, эти эпические слезы, «лишние» обряды. Это – Белоруссия. Здесь было так много горя. В войну белорусы потеряли каждого четвертого, и, может быть, перенести нам все эти беды и помогла способность хоронить «как положено». Не надо льстить себе: мы всего лишь люди – сколько бы вы ни знали языков, какую бы изысканную литературу ни читали, горе и боль, слезы и утраты у нас у всех – человеческие. И эту боль надо уметь выплакать, провыть, прокричать. Смерть – всегда не вовремя. Смерть застает нас врасплох. И нам нужно не только умом, но и самой кожей избыть это горе. Даже распоследние материалисты это если не понимали, то чувствовали, изобретая гражданские панихиды и пресные минуты молчания. А в церкви – дым кадила, чтение бесконечных поминальных записок, столы с приношениями и запечатанная земля, и как запоют «Со святыми упокой», подхватит вся церковь этот скорбно-торжественный мотив, а потом разрешится в мужественный и трагичный мажор икоса восьмого гласа – «Сам Един еси Бессмертный, сотворивый и со-здавый человека». Выкричаться нам надо, пропеть, простонать сквозь слезы и благодарную грусть. И интеллигентнейшая из русских женщин в минуту боли и утраты могла написать:

Православная Жизнь

Так бывает: ты прочитала десять книг на тему «какой должна быть православная женщина», двадцать статей на тему «воспитание детей в христианской семье» и еще тридцать о том, какой должна быть «верующая жена» (та, которой и неверующий муж спасется). Прочитала и не можешь поверить, что христианство — о радости!

Признаваться в этом, конечно, стыдно. Кажется, что все вокруг поняли, приняли и достигли… И только ты живешь в состоянии как перед исповедью. Все грехи уже вспомнил, но еще не рассказал, не снял камень с души.

Книга архимандрита Саввы (Мажуко), насельника Свято-Никольского монастыря в городе Гомеле, нужна именно в такой момент. Удивительно, она почти вся от начала до конца — о смерти. Странно, но когда борешься со страхом смерти, его сложнее всего заглушать без радости жизни. Если между «прогуляться за новым платьем» и «полежать на диване без дела лицом вниз» выбираешь второе, потому что на первое нет сил. Пытаешься заговорить с кем-то про то, что мы все умрем. Вокруг пугаются: «что ты такое говоришь?», «давай сменим тему!». А тут и ребенок подходит с вопросом: «Мама, ты никогда не умрешь?». И ты торжественно врешь, что никогда, пока ты, малыш, не разрешишь. Но это будет очень-очень нескоро.

Ты задаешь тот же вопрос автору книги, которую передали со словами «вот, почитай, сразу перестанешь грустить», и автор говорит: конечно, умрешь! Мы все умрем, но наша смертность — это часть жизни. Это естественно и понятно, как вечером — ложиться спать, а по утрам — просыпаться. И мы, христиане, знаем, что с этим делать, как с этим жить, просто забыли.

Так что же делать? Считается, что ответ на этот вопрос сложный, почти как великая теорема Ферма. Ничего подобного! Нет ничего проще, понятнее и лучше, чем любовь, радость жизни. Кажется, что архимандрит Савва дает странный совет — купить апельсин, восхититься его совершенством и красотой. Золотой круг, напоминающий нимб. Разве это не волшебство — обрадоваться тому, что апельсин, такой прекрасный, лежит у тебя на столе? Или вот еще странный совет: обнять дерево. «Ну, это просто смешно», — думаешь ты, а потом тайком подходишь к пальме в коридоре. Гладишь листочек, поддаешься порыву обхватить шершавый ствол… Кто-то испуганно проходит по коридору: «Все в порядке?». — «Да, просто захотелось обнять дерево». Родственники смотрят тревожно. Ведь ты — не ребенок!

«Апельсиновые святые» — это рассказ о том, как сохранить святость и чистоту детей. Ты начинаешь присматриваться к своему трехлетнему малышу. Он уже задает вопросы про смерть и, увы, сталкивался с ней. Она не пугает, скорее, непонятна.

— Там? — крошечный пальчик указывает на облако.

— Примерно, просто его не видно. Но он за тобой может наблюдать оттуда.

Малыша пока удовлетворяет этот ответ. Смерть есть, но никуда не делись его радость жизни, чистота, непосредственность.

«Из-за яблони мне навстречу выбежал пятилетний Алеша, сын нашего водителя, добрый и нежный мальчик. Он увидел меня и побежал, крича во все горло: «Отец!». Дети не стесняются восклицать и восхищаться. У них еще слишком много сил жить и нерастраченная способность удивляться, особенно если они живут в любви и безопасности. Конечно же, я — отец. Меня так все зовут — «отец Савва». Но когда я услышал это имя от малыша, бросившегося обниматься, у меня оборвалось сердце», — пишет архимандрит Савва.

Архимандрит Савва (Мажуко)

И ты вспоминаешь что-то забытое из радости детства. Ребенок не занят ежечасно вопросами «я — плохой ребенок?», «что, если я не справлюсь с ролью ребенка?», «как быть, если я не успею стать хорошим ребенком и умру?». Он увлечен более важными делами — зарывается носом в морду большой мохнатой собаки (пока ты кричишь «перестань, она антисанитарная!»), захлебывается от счастья, когда кошка забирается на колени, самозабвенно ест цветок (наверное, не может удержаться, ведь он такой прекрасный).

«С детства мне нравилось обнимать деревья. Не знаю почему, но когда я вижу дерево, мне хочется прижаться к нему щекой, обнять его, погладить. Никогда не любил рвать цветы, и хотя я до сих пор не знаю, как же с ними быть, мне ближе всего и понятнее то легкое прикосновение к цветку или травинке, которое так изящно у кошек — пройти мимо цветка, слегка прикоснувшись мордочкой. Деревья и цветы — прекрасные и мудрые создания, лишенные зрения и слуха. Их глаза и уши — у нас, пастырей деревьев, пастухов цветов и растений. Мы — их дриады и наяды, это наше древнее и благородное служение, которое дает о себе знать, неожиданно просыпаясь в детях и просто хороших людях, искренне и бескорыстно восхищающихся чудом живого, многообразием и многоликостью этого прекрасного мира, сочиненного как раз нам под руку, впору нашим рукам и лицам.

Иногда мне кажется, что кошка сотворена такой «удобной» именно для человеческой руки, но и рука наша предназначена для ласки и заботы не только о людях, но и о кошках, о деревьях, о нашем славном мире, самом чудесном из сотворенных миров. Человеческие руки сделаны под деревья и кошек, деревья и кошки приходятся впору нашим рукам. И знаете что? Они ждут нашего прикосновения, нашего восхищенного взгляда, восторга и восклицания. Как дети, танцуя на утреннике, читая стихи, выступая на концерте, ждут ободряющего родительского взгляда, деревья, цветы и звери ожидают благоговейного и благословляющего касания взглядом и рукой», — пишет автор.

Читайте также:  9 заблуждений о достопримечательностях мира, в которые мы до сих пор верим

Читаешь и думаешь: а я-то как давно восхищалась на кухне — «яблочко!»? Ребенок прыгает вокруг пакета, который ты принесла из магазина: «Мама, апельсин, бананчик! Как вкусно», — но ты привык, что вкусно, а привыкать нельзя.

«Апельсиновые святые» напоминают, что нельзя. Удивительно, книга о смерти, а ты закрыл ее и вдруг захотел жить. Ну, хорошо, пускай не «ликовать, жить и любить», а, по крайней мере, — съесть апельсин. Вышел на улицу, улыбнулся продавцу в отделе «фрукты». Пришел домой, почистил его, в комнате запахло летом…

— Батюшка, скажите что-нибудь хорошее. Такая тоска…

— Отчего же? Когда мне грустно, знаете, что я делаю? Просто кладу на стол апельсин — у каждого должно быть под рукой маленькое солнце. Где-то хожу и что-то делаю — и бывает, что нет ни сил, ни радости, ни жизни — вязкий бесцветный сон, — а дома на столе лежит круглая улыбка из летнего золота — разве это не утешительное слово — а-пель-син, — разве вы можете удержать радость, глядя на этот бескорыстный вызов тоске, на это торжество жизни?».

Так бывает: ты не можешь ничего сложного. Ни на один «совет психолога от депрессии» вроде «самореализоваться», «заняться фитнесом и лепкой из глины», «разобраться в отношениях с отцом» — нет сил. Все, что ты можешь — это пойти и купить апельсин. Положить его на стол, понюхать, прижаться щекой и улыбнуться — он прекрасен! Я его съем, и его не будет, но пока он здесь, можно восхищаться, можно радоваться ему! И земная жизнь прекрасна, пусть и не бесконечна. Но мы-то знаем, что после, нам тоже будет, к кому броситься с радостным криком: «Отец!».

Апельсиновые святые. Апельсиновые святые: лекарство от грусти

Так бывает: ты прочитала десять книг на тему «какой должна быть православная женщина», двадцать статей на тему «воспитание детей в христианской семье» и еще тридцать о том, какой должна быть «верующая жена» (та, которой и неверующий муж спасется). Прочитала и не можешь поверить, что христианство – о радости! Признаваться в этом, конечно, стыдно. Кажется, что все вокруг поняли, приняли и достигли… И только ты живешь в состоянии как перед исповедью. Все грехи уже вспомнил, но еще не рассказал, не снял камень с души.

Книга архимандрита Саввы (Мажуко), насельника Свято-Никольского монастыря в городе Гомеле, нужна именно в такой момент. Удивительно, она почти вся от начала до конца – о смерти. Странно, но когда борешься со страхом смерти, его сложнее всего заглушать без радости жизни. Если между «прогуляться за новым платьем» и «полежать на диване без дела лицом вниз» выбираешь второе, потому что на первое нет сил. Пытаешься заговорить с кем-то про то, что мы все умрем. Вокруг пугаются: «что ты такое говоришь?», «давай сменим тему!». А тут и ребенок подходит с вопросом: «Мама, ты никогда не умрешь?». И ты торжественно врешь, что никогда, пока ты, малыш, не разрешишь. Но это будет очень-очень нескоро.

Ты задаешь тот же вопрос автору книги, которую передали со словами «вот, почитай, сразу перестанешь грустить», и автор говорит: конечно, умрешь! Мы все умрем, но наша смертность – это часть жизни. Это естественно и понятно, как вечером – ложиться спать, а по утрам – просыпаться. И мы, христиане, знаем, что с этим делать, как с этим жить, просто забыли.

Так что же делать? Считается, что ответ на этот вопрос сложный, почти как великая теорема Ферма. Ничего подобного! Нет ничего проще, понятнее и лучше, чем любовь, радость жизни. Кажется, что архимандрит Савва дает странный совет – купить апельсин, восхититься его совершенством и красотой. Золотой круг, напоминающий нимб. Разве это не волшебство – обрадоваться тому, что апельсин, такой прекрасный, лежит у тебя на столе? Или вот еще странный совет: обнять дерево. «Ну, это просто смешно», – думаешь ты, а потом тайком подходишь к пальме в коридоре. Гладишь листочек, поддаешься порыву обхватить шершавый ствол… Кто-то испуганно проходит по коридору: «Все в порядке?». – «Да, просто захотелось обнять дерево». Родственники смотрят тревожно. Ведь ты – не ребенок!

«Апельсиновые святые» – это рассказ о том, как сохранить святость и чистоту детей. Ты начинаешь присматриваться к своему трехлетнему малышу. Он уже задает вопросы про смерть и, увы, сталкивался с ней. Она не пугает, скорее, непонятна.

Там? – крошечный пальчик указывает на облако.

Примерно, просто его не видно. Но он за тобой может наблюдать оттуда.

Малыша пока удовлетворяет этот ответ. Смерть есть, но никуда не делись его радость жизни, чистота, непосредственность.

«Из-за яблони мне навстречу выбежал пятилетний Алеша, сын нашего водителя, добрый и нежный мальчик. Он увидел меня и побежал, крича во все горло: «Отец!». Дети не стесняются восклицать и восхищаться. У них еще слишком много сил жить и нерастраченная способность удивляться, особенно если они живут в любви и безопасности. Конечно же, я – отец. Меня так все зовут – «отец Савва». Но когда я услышал это имя от малыша, бросившегося обниматься, у меня оборвалось сердце», – пишет архимандрит Савва.

И ты вспоминаешь что-то забытое из радости детства. Ребенок не занят ежечасно вопросами «я – плохой ребенок?», «что, если я не справлюсь с ролью ребенка?», «как быть, если я не успею стать хорошим ребенком и умру?». Он увлечен более важными делами – зарывается носом в морду большой мохнатой собаки (пока ты кричишь «перестань, она антисанитарная!»), захлебывается от счастья, когда кошка забирается на колени, самозабвенно ест цветок (наверное, не может удержаться, ведь он такой прекрасный).

«С детства мне нравилось обнимать деревья. Не знаю почему, но когда я вижу дерево, мне хочется прижаться к нему щекой, обнять его, погладить. Никогда не любил рвать цветы, и хотя я до сих пор не знаю, как же с ними быть, мне ближе всего и понятнее то легкое прикосновение к цветку или травинке, которое так изящно у кошек – пройти мимо цветка, слегка прикоснувшись мордочкой. Деревья и цветы – прекрасные и мудрые создания, лишенные зрения и слуха. Их глаза и уши – у нас, пастырей деревьев, пастухов цветов и растений. Мы – их дриады и наяды, это наше древнее и благородное служение, которое дает о себе знать, неожиданно просыпаясь в детях и просто хороших людях, искренне и бескорыстно восхищающихся чудом живого, многообразием и многоликостью этого прекрасного мира, сочиненного как раз нам под руку, впору нашим рукам и лицам.

Иногда мне кажется, что кошка сотворена такой «удобной» именно для человеческой руки, но и рука наша предназначена для ласки и заботы не только о людях, но и о кошках, о деревьях, о нашем славном мире, самом чудесном из сотворенных миров. Человеческие руки сделаны под деревья и кошек, деревья и кошки приходятся впору нашим рукам. И знаете что? Они ждут нашего прикосновения, нашего восхищенного взгляда, восторга и восклицания. Как дети, танцуя на утреннике, читая стихи, выступая на концерте, ждут ободряющего родительского взгляда, деревья, цветы и звери ожидают благоговейного и благословляющего касания взглядом и рукой», – пишет автор.

Читаешь и думаешь: а я-то как давно восхищалась на кухне – «яблочко!»? Ребенок прыгает вокруг пакета, который ты принесла из магазина: «Мама, апельсин, бананчик! Как вкусно», – но ты привык, что вкусно, а привыкать нельзя.

«Апельсиновые святые» напоминают, что нельзя. Удивительно, книга о смерти, а ты закрыл ее и вдруг захотел жить. Ну, хорошо, пускай не «ликовать, жить и любить», а, по крайней мере, – съесть апельсин. Вышел на улицу, улыбнулся продавцу в отделе «фрукты». Пришел домой, почистил его, в комнате запахло летом…

Батюшка, скажите что-нибудь хорошее. Такая тоска…

Отчего же? Когда мне грустно, знаете, что я делаю? Просто кладу на стол апельсин – у каждого должно быть под рукой маленькое солнце. Где-то хожу и что-то делаю – и бывает, что нет ни сил, ни радости, ни жизни – вязкий бесцветный сон, – а дома на столе лежит круглая улыбка из летнего золота – разве это не утешительное слово – а-пель-син, – разве вы можете удержать радость, глядя на этот бескорыстный вызов тоске, на это торжество жизни?».

Так бывает: ты не можешь ничего сложного. Ни на один «совет психолога от депрессии» вроде «самореализоваться», «заняться фитнесом и лепкой из глины», «разобраться в отношениях с отцом» – нет сил. Все, что ты можешь – это пойти и купить апельсин. Положить его на стол, понюхать, прижаться щекой и улыбнуться – он прекрасен! Я его съем, и его не будет, но пока он здесь, можно восхищаться, можно радоваться ему! И земная жизнь прекрасна, пусть и не бесконечна. Но мы-то знаем, что после, нам тоже будет, к кому броситься с радостным криком: «Отец!».

При републикации материалов сайта «Матроны.ру» прямая активная ссылка на исходный текст материала обязательна.

Есть на свете человек, который знает быстрый и действенный способ развеять хандру и прогнать уныние. Это – архимандрит Савва Мажуко, монах Свято-Никольского монастыря в белорусском городе ГОмель, преподаватель филологического факультета Гомельского Государственного университета, писатель и публицист. Свой секрет, которым он, впрочем, со всеми готов щедро делиться, отец Савва открывает в сборнике статей и эссе с необычным, интригующим заголовком – «Апельсиновые святые».

Уже от самого названия книги веет теплом. Да и яркая, солнечная обложка поднимает настроение и словно обещает что-то радостное и необыкновенное. И не обманывает: размышления отца Саввы о вере, Боге, человеке и его предназначении сразу же захватывают и оригинальностью мысли, и современностью её изложения, и широтой культурного горизонта.

Так, например, в одноимённом с названием книги эссе «Апельсиновые святые» архимандрит Савва Мажуко предлагает развеять неожиданно напавшую грусть-тоску неожиданным способом: купить и положить где-нибудь на видном месте… апельсин! О том, что маленькое фруктовое солнышко способно мгновенно поднять настроение, отец Савва знает по собственному опыту, который с юмором описывает. И утверждает, приводя железный аргумент в виде известного памятника средневековой живописи – миниатюры братьев ЛИмбургов «Собор всех святых», – что к апельсиновой радости отсылают нас… даже святые! Шуточная на первый взгляд зарисовка копает весьма глубоко – автор демонстрирует не только любопытный взгляд на произведение искусства, но и говорит нам об особом отношении святых к людям.

А как красиво, лирично и вдохновенно повествует отец Савва в рассказе «Пастырь детей и деревьев» о цветах и деревьях, о гармонии природы, о неслучайном единении поры её пробуждения – весны – и праздника Пасхи, Светлого Христова Воскресения! И хотя автор скромно замечает, что он, конечно, не столь искусный певец лесов и полей, как, например, Астафьев, всё же описание того, как однажды ранним Пасхальным утром, выйдя на монастырский двор, он почувствовал , как раскрываются на деревьях почки, без преувеличения достойно читательского восхищения.

Восхищает и внушает уважение к автору и то, что он, без сомнения, большой интеллектуал, не только оперирующий Библейскими текстами, но и вообще сведущий в мировой литературе. Однако отсылки к Вергилию и Данте, Вересаеву и Гаршину, Байрону и Рильке совсем не выглядят высоколобым умствованием, а просто и органично вписываются в контекст авторских размышлений. И обнаруживаешь, что и великие личности во все времена задавались теми же сами вопросами, что и мы сегодня: зачем человек живёт, почему он умирает и в чём смысл жизни и смерти.

Архимандрит Савва (Мажуко)

Записки православного оптимиста

© Мажуко Д. И., текст, 2016

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

Архимандрит Саввы (Мажуко), насельник Свято-Никольского монастыря в городе Гомеле, – замечательный белорусский писатель. Он одинаково свободно говорит о религии, политике и культуре, о нашей жизни, не навязывая, но аргументируя свое мнение. Он не дает готовых ответов, но приглашает к размышлению, напоминает читателю о главном: Спаситель любит нас, любит всех людей и лично – тебя! Творчество отца Саввы ведет читателя к осознанию важнейшего в миропонимании: Бог – есть жизнь, жизнь – величайший дар Бога нам, жизнь – всегда прекрасна.

Глубокая, ясная, очень оптимистичная и сердечная проза архимандрита Саввы – редкость для современной православной литературы. «Будучи опытным оратором, он знает, когда рассказать житейскую историю, а когда – процитировать Священное Писание и сказать важные слова. У начитанного и мудрого (с чувством юмора и меры) отца Саввы хочется учиться правильно относиться к жизни» («Литературная Россия»).

Читайте также:  8 вопросов, которые стоит задать учителю, чтобы ребенок преуспел в школе

«Книгу читай поутру с четверть часа до работы, а потом целый день думай, что читал».

Преподобный Амвросий Оптинский

Плач по умершему

Старые люди не боялись боли. Они ее не искали, но уж если надо было что-то испытать, вынести, пережить, шли спокойно, с достоинством. Не прятались. И перед смертью не робели. Говорили о ней без страха.

– Вы меня глубоко не закапывайте. Как Господь позовет, чтоб я с могилы встала, отряхнулась и на Суд пошла.

Так одна старушка говорила. Из глухой белорусской деревни. А моя бабушка повторяла гомельское присловье:

– Помирать – день терять.

А чего смерти бояться? Все умрем. Столько хороших людей уже умерло, что и нам не грех в могилу лечь.

Комфорт и безопасность изменили нас. Порог боли и чувствительности современного человека сильно отличает нас от наших даже ближайших предков, и в этом нет ничего плохого, я и сам каждое утро восхищаюсь чудом горячей воды и благодарю Бога за свет и тепло. Но мы другие. Защитив себя и обезопасив жизни свои, кое в чем мы сделались более уязвимыми, а порой и беззащитными. Факт смертности – нашей и наших близких – мы теперь переносим куда тяжелее и болезненней, нежели наши прадеды.

В старину человека с детства приучали к мысли, что ему придется похоронить родителей. И молодые люди знали, что доведется не просто переживать утрату родителей, но именно – похоронить и сделать это красиво и правильно. А еще было чудесное слово «досмотреть», и достоинство детей оценивалось по тому, как они утешают своих умирающих близких, как успокаивают их угасающую старость. Подумайте: с детства к этому готовили. Не боялись детей испугать или шокировать. Как готовили? Говорили о смерти спокойно, как о чем-то естественном, не смягчая ее трагичности, не врали себе и детям, не прятались от нее. Старики собирали себе на смерть, готовили рубахи и платки – в чем в гроб положат, не боялись часто причащаться, не пугались писать завещаний и – плакали, конечно же, плакали – как же без этого? Кому же охота помирать? Столько дел! Столько работы! Но плач этот был правильным , он разрешался в особый ритуал, обряд – горе избывалось, обряжаясь в погребальные обычаи и традиции.

Приготовление Иисуса к погребению. 1894. Худ. Николай Кошелев

И не только к смерти родителей готовили от юности. Муж и жена – скорее всего кто-то пойдет к Богу раньше, и уже во время венчания люди учились разлуке. Не ведая того, наши предки приучали своих детей к одному из самых изящных духовных упражнений. Покойный Сенека, наставник умирания, советовал своим ученикам: «Нам надо постоянно думать о том, что смертны и мы и любимые нами» (Письма, 63,15). Думать – постоянно. Пребывать в памяти смертной. Не давать суете и малодушию спрятать от нас трагичности мира. Но Сенека говорит не просто о памяти смертной вообще, об отстраненном созерцании космического закона. Это созерцание конкретно. Философ призывал к перемене самого фокуса «смертельного созерцания». Верующих часто, иногда – справедливо, укоряют в эгоизме. В созерцании своей финальности действительно есть нечто эгоцентричное. Но в том, что умру я – нет еще большой трагедии. Порой смерти ждешь, как избавления, отрады. Но – умрут любимые мною люди. Вот это по-настоящему ужасно. Мир полон боли, несчастий, болезней, но быть живым – это так хорошо. Когда Софокл устами одного из своих персонажей говорит «высший дар – нерожденным быть» (Эдип в Колоне, 1225), слушателя и читателя пронизывает космический холод, мурашки бегут по коже, одолевает и парализует благородная метафизическая тоска – до чего эпично, глубоко, красиво! И лишь истрезвившись от этой античной стужи, начинаешь понимать ложь этих слов. Да, ко мне, непомерно эстетствующему эгоисту, эта фраза подойдет, но разве я бы хотел, чтобы никогда на свет не появился мой ясноглазый племянник или веселые братики, моя мама, мои добрые и терпеливые друзья, разве было бы хорошо, если бы они никогда не родились? Да, мир полон боли, горя, потерь, но эти люди – украшение человечества, вместе с ними даже в этот больной мир вошли и смысл и радость, и сквозь горе мы все же радуемся, что кто-то славный побыл на этом свете пусть даже совсем чуть-чуть. Но как же больно от мысли, что однажды им всем придется умереть.

Апельсиновые святые. Записки православного оптимиста (14 стр.)

Радость и грусть Нового года

Новый год для человека, с детства привыкшего размышлять, – праздник и радости, и грусти. Те из нас, кто чуток к искусству, согласятся, что трогает в настоящем произведении искусства именно это – какая-то неразложимая смесь трагического и комического, смеха и слез. В новогодний праздник мы шумим и радуемся, но в глубине сердца своего мы еще и грустим. Жизнь приносит нам не только приобретения, но и утраты. Время слишком быстро летит, уж очень оно несется неудержимо. Совсем недавно человечество с благодарной торжественностью и восторгом встречало миллениум – двухтысячелетие Рождества Христова, и вот столько лет прошло – стремительно и незаметно, мы и не успели уследить – как все быстро пронеслось, как много хороших и интересных людей, друзей, близких мы потеряли. А сколько появилось новых! Дети, родившиеся в двухтысячном году, уже подростки, определяющие свой путь в жизни. И как грустно нам прощаться с друзьями! И ничего не вернешь назад! Да и надо ли? И вместе с тем Новый год – праздник надежды. Где-то в своей последней глубине мы знаем, чувствуем, верим, что все, в конце концов, будет хорошо. Такая детская надежда сверх всякой надежды. Ведь мы – дети Божии. А потому так неожиданно и обнадеживающе звучат слова Евангелия на новогоднем молебне: “Пустите детей приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Божие”. И ведь это о нас с вами. Мы – дети Божии, и что бы с нами ни случилось, Господь не отступит от нас ни на шаг. Он так глубоко и надежно вошел в этот мир в своем Воплощении, весь мир, все биографии и трагедии срослись с Ним! Вся боль мира и вся радость его – это боль и радость Бога.

Русские женщины XVII столетия в церкви. 1899. Худ. Андрей Рябушкин

Подумаем в этот день и помолимся о тех, кому сегодня совсем не весело. Помолимся о бедных, брошенных детях, которых никто не поздравит и не обнимет в этот день, о тех, кто сегодня, как и в другие дни, просто воет от одиночества. Боже! Сколько боли, слез и страдания в этом несчастном мире! И что же нам у Тебя просить, Господи? Ведь Ты и так стоишь рядом со всеми обездоленными, больными и одинокими. Но мы будем просить Тебя размягчить людские сердца, окаменевшие, испуганные, скованные, изъеденные недоверием и подозрительностью. Ведь мы – добрые, на самом деле это правда, это так, мы – добрые и хорошие люди. Мы – добрые, но жизнь, наша сложная жизнь и малодушие сковали наши сердца, и мы не умеем делиться добротой и теплом, мы разучились доверять, мы стесняемся быть нежными и отзывчивыми. Господи, исправь наши сердца!

И все же, сколько ни грустен этот праздник, не только всю боль мира Господь вбирает в Себя, не только страдания отзываются в Нем, но и наша радость. Он сказал: “Пустите детей приходить ко Мне”. Мы – Его дети. У нас мало что получается, и мы часто не оправдываем Его надежд, но и таких Он нас зовет, ждет и принимает. Наши радости радуются в Нем. Поэтому, если есть у вас в кармане хлопушка – взорвите ее, если лежит под подушкой карамелька – слопайте ее, потому что каждое наше детское утешение, каждая наша добрая улыбка радуют Бога, становятся Его улыбкой и радостью.

Служение примирения

Если у вас проблемы со зрением, вам следует смотреть на зеленое. Зеленый цвет – лекарство для глаз. Так полагали древние эллины, и вы легко в этом убедитесь, если заглянете в “Шестоднев” свт. Василия Великого или “Размышления” Марка Аврелия. Зеленый – врачевство для очей. Есть в церковном календаре праздники “насквозь” зеленые, когда священнику полагается служить в зеленом облачении, храм “одевать” в зеленые одежды, а на Троицу вся церковь в травах, букетах и березовых ветках – праздник зелени, торжество Подателя Жизни! Для нас эта зелень – милая сердцу традиция и “сладость церковная”, но можем ли мы предположить, что в те далекие времена, когда собиралась символическая палитра богослужения, мудрые отцы выбрали цветом праздника зеленый, чтобы не просто порадовать, утешить, но и – предостеречь, напомнить о срочной необходимости врачевания для нашего духовного зрения? Вот и в Апокалипсисе ангелу Лаодикийской церкви, который стал ни холоден, ни горяч и сердце которого сразила теплохладность, дается таинственная заповедь: “глазной мазью помажь глаза твои, чтобы видеть” (Откр. 3:18).

Значит, чего-то важного не видел? Стал слепнуть? Если нашим глазам нужно лекарство, чем же они больны? И как эта символика цвета связана со смыслом церковных праздников? Зеленое облачение у нас бывает не часто: Вербное воскресенье, Троица, праздники преподобных – только три случая, и сложнейший из них – праздник Троицы, пожалуй, самый загадочный из наших праздников. Подумайте: у этого праздника три названия – Троица, Пятидесятница, Сошествие Святого Духа на апостолов. Две иконы праздника: икона Троицы и образ сошествия Святого Духа. Если мы празднуем память конкретного исторического события, описанного во второй главе книги Деяний, почему мы называем этот праздник “Троицей”? Почему этот день считается днем рождения Церкви, и раз уж это так – при чем здесь Троица? Почему кондак праздника связывает сошествие Святого Духа с древнейшим библейским сказанием о Вавилонском столпотворении? И, в конце концов, – как это касается нас, ведь лечить намереваются наши глаза, и именно в этот день, “смыслами” этого праздника?

Лестница для Бога

Башню до небес хотели построить люди на едва обсохшей после потопа земле. Единый порыв единого народа, связанного одним языком, культурой, правителем. Эта башня для них была лестницей – не для людей, для Бога. Между землей и небом – так далеко, такая пропасть разорвала мир людей и мир небесный, они хотели сделать лестницу для Бога, чтобы Он сошел к ним и с ними остался. Это был исключительный религиозный порыв, объединение людей вокруг общей религиозной цели. Чего искали эти люди, и почему Бог разрушил их единство? Скупым и предельно сдержанным слогом автор книги Бытия описывает первое тоталитарное государство. Здесь нет непохожих. Здесь все на одно лицо и, самое главное, речь – одна. Язык, именно язык в первую очередь “прибирают к рукам” диктаторы, кто контролирует язык – у того власть. А тут – общество силы, союз “славных звероловов”, которые хотят перед лицом неминуемого рассеяния “сделать себе имя”, поставить общий памятник единой безликой человеческой массе, человеческой силе, чтобы вокруг этого памятника “строить” будущие безликие и безъязыкие народы, от него простирать свою власть на всю землю. Одного еще не хватало этим сильным и гордым людям. Им нужен был “свой” Бог. Его следовало переманить на свою сторону. Люди искали не Бога, не Его бескорыстной любви и свободной дружбы, они хотели “приручить” Бога, сделать его элементом этого безликого человеческого единства, которое на самом деле и было их настоящим богом. Люди очень хотели, чтобы Бог сошел к ним по этой лестнице, признал их силу. И Он сошел. И рассеял их. Разрушил этот крепкий человеческий союз. Нам непросто понять и принять тот факт, что именно Бог положил конец человеческому единству, ведь мы привыкли считать, что союз людей – это хорошо. Люди пытались добраться до небес, “сделать себе имя”. Их объединило одно богоборческое дело, единый порыв, своеобразное примитивное богоискательство. История запечатлела уникальный опыт всечеловеческого единства, но с отрицательным знаком, и Господь Сам положил ему предел. Люди перестали понимать друг друга. По явились разные языки, говоры, диалект, и единство – распалось. Его погубил Бог. Он устроил языковую путаницу, культурную неразбериху, лингвистический ералаш. Именно Он расколол это уникальное сообщество, положив тем самым начало культурному и языковому многообразию человеческой семьи. Зачем Он это сделал? Разве Бог не хочет, чтобы люди были едины? Христос перед Распятием молился именно об этом: “да будут все едино: как Ты, Отче во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в нас едино” (Ин. 17:21). Бог хочет единства людей, но Он говорил здесь о совсем другом типе единства – во образ Святой Троицы – “как Ты, Отче во Мне, и Я в Тебе”. Нам открыто, что Бог это Троица – Отец, Сын, Дух Святой – три Ипостаси, три Личности, три самостоятельных, несводимых друг к другу, уникальных субъекта действия, но являющихся одним Богом, единым и единственным Богом-Человеколюбцем и Творцом этого мира. Ипостаси – различны, но – едины. И это единство не мешает уникальности и неповторимости каждой ипостаси. Ипостаси в Божественной Троице не противостоят друг другу – они действуют в одной природе и в одной воле. Когда мы говорим о человеческом сообществе, выстроенном по образу Святой Троицы, этот принцип жизни мы называем одним словом – Церковь. И речь идет не только о неком социальном принципе, но о живом организме, о Теле Христовом, о единстве христиан, в котором каждый из членов этого единства не обезличивается, а наоборот, обретает свое подлинное лицо и голос, преображается по мере врастания в Тело, в меру стяжания Святого Духа. Ипостаси Святой Троицы – разные, но Они – Едины, и Церковь устроена во образ Троицы, это “сообщество непохожих”, и, очень часто, не совсем единых, но имеющих волю к единству, единящихся. Сообщество строителей башни было антицерковью: разнообразие приносилось в жертву священному единообразию, личность уничтожалась. Есть и другой вариант антицеркви, когда человеческое сообщество погружается в распрю, войну непохожих, самоутверждающихся, противопоставляющих себя другим. Оба этих варианта – человекоубийственны.

Читайте также:  8 уловок кафе и ресторанов, о которых знают только их владельцы

Апельсиновые святые

Печальная дама в сиреневом выплыла из ноябрьского тумана:

— Батюшка, скажите что-нибудь хорошее. Такая тоска…

— Отчего же? Когда мне грустно, знаете, что я делаю? Просто кладу на стол апельсин — у каждого должно быть под рукой маленькое солнце. Где-то хожу и что-то делаю — и бывает, что нет ни сил, ни радости, ни жизни — вязкий бесцветный сон, — а дома на столе лежит круглая улыбка из летнего золота — разве это не утешительное слово — а-пель-син, — разве вы можете удержать радость, глядя на этот бескорыстный вызов тоске, на это торжество жизни?

…И все слоны, киты и жирафы, и отважные тигрята согласно и одобрительно закивали:

— Ну конечно — апельсин! Разве может быть иначе!

— Я бы их ел и ел, — мечтательно протянул маленький совёныш, дожевывая шоколадку.

Скажите, пожалуйста! Как тут оказались совята, откуда взялись слоны с флегматичными жирафами? Совершенно неуместные реплики и неавторитетные персонажи! А кто авторитет? Святые люди, конечно. Старцы. Постники. Собор угодников Божиих. Уж никак не совята. Да и мало ли что придет сове на ум, мало ли что угнездится в ее глазастой голове. Что есть сова в своей последней сути? Пернатый вариант кошки. Стог перьев с вечно удивленными глазами. Озадаченный стог. Мы, христиане, привыкли «жительствовать по совету», а не по совятам, и совет этот просить у святых и старцев, а не у стога с душой кота. Совят — убрать! Вычеркнуть! Обезвредить! — Но, друзья мои, даже святые отсылают нас к апельсинам. Указуют на них с определенностью, не терпящей возражений. Не верите. Не доверяете. Посмотрим? Именно — посмотрим.

Вот передо мной прекрасное издание «Роскошного часослова герцога Беррийского». Дивное творение живописцев XV века братьев Лимбургов. Какое чувство цвета, какие славные и наивные сюжеты, мирные пейзажи с золотыми драконами, герцог в меховой шапке, крестьяне у очага. Пятисотлетний леопард лижет лапу с сосредоточенным наслажденьем. Дамы в высоких уборах, «в шумных платьях муаровых». Псовая охота. Веселые крокодилы кусают устало страдающих грешников.

А вот и собор всех святых — моя любимая картина! Братья-изографы, видно, долго ломали голову над композицией. Ведь как же — Христос и Богородица должны быть в центре, не так ли? — Правильно. Они глядят на нас, окруженные сонмом святых, преподобных и мучеников? — Безусловно. В таком случае святые, а их много, не могут стоять спиной к Господу? — Логично. Значит, они будут изображены спиной к зрителю? — Несомненно. А вы видали когда-нибудь святого со спины? Заходили к нему сзади, шли в обход, заглядывали с боку? Святые всегда к нам лицом и — нимб над головой — круглый и сияющий. И вовсе не трудно их изобразить лицом не к нам, но что делать с нимбами? Это священное сияние целиком должно скрыть голову.

И что же сделали братья Лимбурги? О, эти гениальные художники знали свое дело. Получилась картина, которую я называю «Апельсиновые святые». Круглые золотые нимбы полностью скрывают головы святых, предстоящих Господу, и Христос с Пречистой Девой кротко восседают на престоле, окруженном настоящими золотыми апельсинами. Каждый святой — как маленькое золотое солнышко, священный и утешительный апельсин в разрезе. Конечно, в этом есть свое юродство, но еще в моей «недалекой» монашеской юности мне врезались в память и сердце слова одного многострадального старца: «Будь ближнему солнышком».

В этом простом наставлении — мудрость человека с большим сердцем и печальными глазами. Это не от прихотливой романтики, не от книжных добродетелей, от великой любви к людям, снисходительности и сострадания родились эти слова. Такое мог сказать только человек, научившийся воистину соболезновать людям, через себя и свое живое и участливое сердце пропускать чужую боль — нет, не бывает для подлинных учеников Христа чужой боли и чужой радости! «Утешайте, утешайте народ мой»! Это пророк Исаия так учил. А если я принадлежу народу, то сам себя я должен уметь утешить. Поэтому — купите апельсин!

Апельсиновые святые: лекарство от грусти

Так бывает: ты прочитала десять книг на тему «какой должна быть православная женщина», двадцать статей на тему «воспитание детей в христианской семье» и еще тридцать о том, какой должна быть «верующая жена» (та, которой и неверующий муж спасется). Прочитала и не можешь поверить, что христианство — о радости! Признаваться в этом, конечно, стыдно. Кажется, что все вокруг поняли, приняли и достигли… И только ты живешь в состоянии как перед исповедью. Все грехи уже вспомнил, но еще не рассказал, не снял камень с души.

Книга архимандрита Саввы (Мажуко), насельника Свято-Никольского монастыря в городе Гомеле, нужна именно в такой момент. Удивительно, она почти вся от начала до конца — о смерти. Странно, но когда борешься со страхом смерти, его сложнее всего заглушать без радости жизни. Если между «прогуляться за новым платьем» и «полежать на диване без дела лицом вниз» выбираешь второе, потому что на первое нет сил. Пытаешься заговорить с кем-то про то, что мы все умрем. Вокруг пугаются: «что ты такое говоришь?», «давай сменим тему!». А тут и ребенок подходит с вопросом: «Мама, ты никогда не умрешь?». И ты торжественно врешь, что никогда, пока ты, малыш, не разрешишь. Но это будет очень-очень нескоро.

Ты задаешь тот же вопрос автору книги, которую передали со словами «вот, почитай, сразу перестанешь грустить», и автор говорит: конечно, умрешь! Мы все умрем, но наша смертность — это часть жизни. Это естественно и понятно, как вечером — ложиться спать, а по утрам — просыпаться. И мы, христиане, знаем, что с этим делать, как с этим жить, просто забыли.

Так что же делать? Считается, что ответ на этот вопрос сложный, почти как великая теорема Ферма. Ничего подобного! Нет ничего проще, понятнее и лучше, чем любовь, радость жизни. Кажется, что архимандрит Савва дает странный совет — купить апельсин, восхититься его совершенством и красотой. Золотой круг, напоминающий нимб. Разве это не волшебство — обрадоваться тому, что апельсин, такой прекрасный, лежит у тебя на столе? Или вот еще странный совет: обнять дерево. «Ну, это просто смешно», — думаешь ты, а потом тайком подходишь к пальме в коридоре. Гладишь листочек, поддаешься порыву обхватить шершавый ствол… Кто-то испуганно проходит по коридору: «Все в порядке?». — «Да, просто захотелось обнять дерево». Родственники смотрят тревожно. Ведь ты — не ребенок!

«Апельсиновые святые» — это рассказ о том, как сохранить святость и чистоту детей. Ты начинаешь присматриваться к своему трехлетнему малышу. Он уже задает вопросы про смерть и, увы, сталкивался с ней. Она не пугает, скорее, непонятна.

— Там? — крошечный пальчик указывает на облако.

— Примерно, просто его не видно. Но он за тобой может наблюдать оттуда.

Малыша пока удовлетворяет этот ответ. Смерть есть, но никуда не делись его радость жизни, чистота, непосредственность.

«Из-за яблони мне навстречу выбежал пятилетний Алеша, сын нашего водителя, добрый и нежный мальчик. Он увидел меня и побежал, крича во все горло: «Отец!». Дети не стесняются восклицать и восхищаться. У них еще слишком много сил жить и нерастраченная способность удивляться, особенно если они живут в любви и безопасности. Конечно же, я — отец. Меня так все зовут — «отец Савва». Но когда я услышал это имя от малыша, бросившегося обниматься, у меня оборвалось сердце», — пишет архимандрит Савва.

Архимандрит Савва (Мажуко)

И ты вспоминаешь что-то забытое из радости детства. Ребенок не занят ежечасно вопросами «я — плохой ребенок?», «что, если я не справлюсь с ролью ребенка?», «как быть, если я не успею стать хорошим ребенком и умру?». Он увлечен более важными делами — зарывается носом в морду большой мохнатой собаки (пока ты кричишь «перестань, она антисанитарная!»), захлебывается от счастья, когда кошка забирается на колени, самозабвенно ест цветок (наверное, не может удержаться, ведь он такой прекрасный).

«С детства мне нравилось обнимать деревья. Не знаю почему, но когда я вижу дерево, мне хочется прижаться к нему щекой, обнять его, погладить. Никогда не любил рвать цветы, и хотя я до сих пор не знаю, как же с ними быть, мне ближе всего и понятнее то легкое прикосновение к цветку или травинке, которое так изящно у кошек — пройти мимо цветка, слегка прикоснувшись мордочкой. Деревья и цветы — прекрасные и мудрые создания, лишенные зрения и слуха. Их глаза и уши — у нас, пастырей деревьев, пастухов цветов и растений. Мы — их дриады и наяды, это наше древнее и благородное служение, которое дает о себе знать, неожиданно просыпаясь в детях и просто хороших людях, искренне и бескорыстно восхищающихся чудом живого, многообразием и многоликостью этого прекрасного мира, сочиненного как раз нам под руку, впору нашим рукам и лицам.

Иногда мне кажется, что кошка сотворена такой «удобной» именно для человеческой руки, но и рука наша предназначена для ласки и заботы не только о людях, но и о кошках, о деревьях, о нашем славном мире, самом чудесном из сотворенных миров. Человеческие руки сделаны под деревья и кошек, деревья и кошки приходятся впору нашим рукам. И знаете что? Они ждут нашего прикосновения, нашего восхищенного взгляда, восторга и восклицания. Как дети, танцуя на утреннике, читая стихи, выступая на концерте, ждут ободряющего родительского взгляда, деревья, цветы и звери ожидают благоговейного и благословляющего касания взглядом и рукой», — пишет автор.

Читаешь и думаешь: а я-то как давно восхищалась на кухне — «яблочко!»? Ребенок прыгает вокруг пакета, который ты принесла из магазина: «Мама, апельсин, бананчик! Как вкусно», — но ты привык, что вкусно, а привыкать нельзя.

«Апельсиновые святые» напоминают, что нельзя. Удивительно, книга о смерти, а ты закрыл ее и вдруг захотел жить. Ну, хорошо, пускай не «ликовать, жить и любить», а, по крайней мере, — съесть апельсин. Вышел на улицу, улыбнулся продавцу в отделе «фрукты». Пришел домой, почистил его, в комнате запахло летом…

— Батюшка, скажите что-нибудь хорошее. Такая тоска…

— Отчего же? Когда мне грустно, знаете, что я делаю? Просто кладу на стол апельсин — у каждого должно быть под рукой маленькое солнце. Где-то хожу и что-то делаю — и бывает, что нет ни сил, ни радости, ни жизни — вязкий бесцветный сон, — а дома на столе лежит круглая улыбка из летнего золота — разве это не утешительное слово — а-пель-син, — разве вы можете удержать радость, глядя на этот бескорыстный вызов тоске, на это торжество жизни?».

Так бывает: ты не можешь ничего сложного. Ни на один «совет психолога от депрессии» вроде «самореализоваться», «заняться фитнесом и лепкой из глины», «разобраться в отношениях с отцом» — нет сил. Все, что ты можешь — это пойти и купить апельсин. Положить его на стол, понюхать, прижаться щекой и улыбнуться — он прекрасен! Я его съем, и его не будет, но пока он здесь, можно восхищаться, можно радоваться ему! И земная жизнь прекрасна, пусть и не бесконечна. Но мы-то знаем, что после, нам тоже будет, к кому броситься с радостным криком: «Отец!».

Добавить комментарий