Архимандрит Савва (Мажуко): с чего начинается искусство быть любимым

Архимандрит Савва (Мажуко): С чего начинается Исповедь?

№24 (1017)

Народ православный есть соль земли: он хранит Православную веру своим ободряющим, благословляющим взглядом на мир, хранит своими молитвами и, самое главное, своими поступками.

Как человек, служащий не первый десяток лет у престола Божия, я очень часто исповедую людей и заметил одну особенность (наверное, советского) человека, которая обнаруживается, когда спрашиваешь о его поступках, его грехах.

У священника такие печальные обязанности – очень деликатно, очень осторожно задавать на Исповеди вопросы: иногда надо помочь человеку раскрыться, и священник – это своего рода повивальная бабка, он просто участвует в «родах»: это не его ребенок, это совсем не его дело, человек перед Евангелием и исповедуется Богу, и это происходит между ними двумя – Богом и человеком, а моя задача, как священника, помочь этим «родам» состояться. Поэтому искусство исповедника, духовника – одно из самых сложнейших. Например, в Греческой Церкви не все священники имеют право исповедовать, а только наиболее опытные, которых так и называют – духовники; они даже редко служат, не являются приходскими священниками, а только принимают Исповедь. Это их высокое искусство (майевтика, повивальное искусство, с которым герой платоновских диалогов Сократ любил сравнивать свой метод философствования): помочь человеку разродиться Покаянием, помочь ему раскрыться на Исповеди.

И вот мы задаем вопросы… Для священника бывает достаточно болезненно и сложно эти вопросы задавать, но меня иногда поражают ответы советского человека, который совсем не чувствует уникальности того, что он сказал. Например, отвечая на вопрос, были ли в его жизни случаи воровства, человек говорит: «Нет, что вы! Я никогда в жизни не воровал – разве что вот у государства или на работе… Но это же не воровство, ведь от этого никто не пострадал, не так ли? Какой же это грех – взять у государства?» (один старичок даже сказал: «Оно же у нас больше берет! Так что ничего страшного, если мы тоже свое возьмем, чье бы оно ни было!»). Но, друзья мои, это очень серьезная проблема. Можно шутить и смеяться по этому поводу, вспоминать массу историй, особенно из нашего советского прошлого, но ведь это неправильно – это очень плохо: если вся страна дружно ворует и врет, разве ее ожидает светлое будущее? Ответьте сами на этот вопрос.

На самом деле, это проблема болезни целого общества: весь социум заражен определенными недугами, которые нужно врачевать если и не в широком общественно-политическом объеме, то хотя бы в себе, своей семье, объясняясь со своими близкими, друзьями, детьми.

Мы позволяем себе «такие мелкие вещи», которые, резонируя в едином большом народном теле, приводят к нехорошим последствиям. У нас считается совершенно нормальным ругать власть, которая не ремонтирует дороги, – и при этом мусорить; самим воровать – и хвалить человека, который, мы знаем, работает на стройке, но подворовывает.

А как же – мы даже говорим, что «человек может устроиться в жизни», «он вертится»: тот работает на таможне и, видите, построил хороший дом и пристроил детей. Почему? «У него связи»: он умеет договориться, ладить с нужными людьми. Вот у этого и сыр есть, и санкционные напитки водятся, и все у него хорошо. А этот начальник работает на такой-то базе или занимает должность декана (или ректора) и поэтому он каждый год делает ремонт на своей даче – хорошо человек устроился!

При этом люди, которые берут взятки и обворовывают друг друга, считают совершенно незазорным говорить с высоких трибун, что у нас идет духовное просвещение, мы стараемся, трудимся и так далее…

Друзья мои, это ведь вранье. И когда оно распространяется на все общество, то приводит к совершенно диким последствиям: это убивает нас в совершенно буквальном смысле слова. Министерство видит, что в нашей стране статистика смертей от сердечно-сосудистых заболеваний зашкаливает, и принимает решение не разгрузить врачей, не помочь им более творчески работать со своими пациентами, а рекомендует ставить несколько другие диагнозы смертей… И смотришь – статистика выровнялась.

Кого же мы обманываем? Это не только в медицине – мы видим такое и в школе, и в культуре: люди рапортуют, врут, привлекают к этой лжи детей, приучают к ней. И что же получается? Потом мы говорим, что власть плохая, народ плохой, страна не та, но если мы сами себе позволяем такие вещи, кто же виноват?

Поэтому и начинать нужно с самих себя.

У замечательного русского писателя Владимира Галактионовича Короленко отец работал судьей. Зарплата у судей во времена Российской империи была небольшая: все знали, что они «берут», поэтому нечего государству тратиться на них. Но отец Владимира Короленко принципиально никогда не брал не только взятки, но даже подарки, поэтому его семья жила очень скромно – он даже не смог накопить достаточно средств, чтобы выучить детей, чтобы дети поступили в университет и были обеспечены.

Он внезапно рано умер, не дожив до пенсии, и никаких накоплений он не оставил – после него осталось честное имя, и его коллеги знали, что это справедливый человек, который никогда не врал и не шел на сделки с совестью. Но справедливость, жизнь по правде, по совести всегда требует жертв и, мне кажется, мы не идем на эти жертвы из трусости, боязни: мы не хотим жить, бросая вызов другим людям. Но христианин – это человек, который должен бросать вызов другим.

Надо жить по совести, по правде, надо честно об этом говорить. Никогда не надо врать – лучше, может быть, вы потеряете друга (хотя бывает очень грустно от этого), карьеру, может, у вас не будет такого достатка, который вам хотелось бы иметь, но ваша совесть будет чиста и вы будете тем человеком, который хотя бы чуть-чуть оздоровит наше общество: хотя бы на одного человека.

И самое главное, друзья мои, никогда не надо оправдывать вранье, воровство, всякие карьерные безумства: первое, с чего должен начинать христианин, – это с честности. Грех нужно называть грехом. Именно с этого начинается таинство Покаяния – когда грех обнаруживается и называется таким, какой он есть. Поэтому, друзья мои, начнем с честности и начнем с себя.

«Вопросы овечности» архимандрита Саввы (Мажуко)

Издательство Никея выпустило книгу архимандрита Саввы (Мажуко) «Сахарные старушки». Это продолжение популярного сборника ироничных зарисовок «О пользе вреда» того же автора.

Как и в предыдущей книге, Савва Мажуко на примерах вымышленных персонажей иллюстрирует «перегибы» в духовной жизни, которые окружают его самого.

Вопросы овечности

У большинства людей лица находятся на голове. С этим фактом даже ученые смирились. Однако авва Клепсидр всегда глядел так, будто совершенно не ожидал увидеть ваше лицо там, где оно находится. Этого было достаточно, чтобы за аввой закрепилась слава прозорливца. Ехали к нему отовсюду, и ни один не уходил не утешен. Он почти и не говорил ничего, а сухо поздоровается и ка-а-ак глянет! Люди от него выходили в слезах и восторгах:

— Он же мне все как есть открыл! В самую душу заглянул!

Неудивительно, что именно авва Клепсидр возглавил Союз пассивных христиан, изложив его программу в монументальном труде «Понуждение к счастью».

Надо сказать, что авва был не одинок в своем стремлении привести население к спасению. Вокруг него образовался кружок богословов и творческой интеллигенции, которые начали издавать журнал «Вопросы овечности».

Главной задачей издания была популяризация древнейшей и душеспасительнейшей традиции овечности, которая довела до спасения не одно поколение верующих.

Было замечено, что избыток разума не позволяет усвоить достаточную овечность, поэтому старцы и старицы, не жалея сил, боролись с засильем разумности, всякий раз воздыхая на молитве: «Да тихое безмозглое житие поживем во всяком благочестии и чистоте».

И проповедь, скрепленная молитвой и святостью, начала приносить плоды. Все видели знаменитую публикацию в «Вопросах овечности» про праведного художника Карпухина, который, пойдя по стопочкам спасения, вдруг осознал, что он всего не достоин. Положим, нравилось ему рисовать и делать фотографии, но благодаря духовникам он понял, что недостоин творчества, и все свои краски и камеры раздал нищим. А когда жена его любимая упала в реку и звала на помощь, Карпухин легко отсек тщеславный помысел и возопил в сердце своем: «Кто я такой, чтобы спасать собственную жену? Я недостоин такого подвига!» и с мировой скорбью наблюдал, как любимая супруга была спасена неизвестным гражданином, который увязил главу праведника еще большими венцами, набив ему после всего морду.

Однако высшей степени овечности могут достичь лишь единицы. Про святую Людочку было даже издано житие отдельной книжкой. Там вся жизнь ее описана в подробностях — и как грешила, и как ей жить нравилось, и как она к старцу пришла. Особенно подробно про то, как старец и ближние учили ее подлинной овечности:

— Ты почему в отдельной квартире живешь, словно эгоистка? Мы думали, тебя хоть церковь перевоспитает. Как же ты нас разочаровала!

И родственники из Твери переехали к ней на квартиру.

— Как же ты верующей называешься, когда жируешь в собственной комнате и личный холодильник имеешь? Даже религия тебе совести не прибавила!

И переписала жилплощадь на ближних, а сама перебралась в чуланчик и кушала с газетки что Бог подаст.

И начала Людочка активно умоляться. Стыдно было ей, что она, грешница, столько места занимает и всем мешает жить. Так и превратилась в моль, а потом и совсем исчезла. Кто говорит, что достигла предела овечности, а кто считает, что от чужих шуб вкушать стеснялась.

Только авве Аргамедонту про такое не рассказывайте, а то он начнет посуду бить и латинской вязью выражаться. Хоть и святой, а не приемлет овечности.

Рыбное дерево

Лень — признак здоровья. Так говорил авва Аргамедонт, а уж он плохому не научит. Потому что без лени человечество давно бы уже погибло. Ведь накоплено столько всяких кастетов и бомб, ножей и вертолетов, что можно было бы Землю сто раз угробить, но оглянитесь — кажется, живы еще. А почему? Потому что помирать лень.

Лени мы обязаны развитием наук, искусств и ремесел. Самые первые в этом деле были преславные монахи Елемельского монастыря, именно они впервые вывели плодовитую овкосницу.

Вы когда-нибудь задавались вопросом: кто в рыбу запихивает столько костей? Это же кулинарный терроризм! Пока съешь карпа, семь потов сойдет. И в самые неожиданные места эти коварные кости кто-то затолкал, не лень было!

Этим же вопросом мучились елемельские монахи, которые издревле преуспели в добродетели праздности и неги. Им так было лень из рыбы кости вытаскивать, что они ее вовсе не ели. И много чего другого не ели, потому что хлопотно. Так были изобретены многодневные посты. Люди, далекие от мудрости, конечно, толковали это воздержание в вульгарном смысле, будто монахи смиряют плоть и воздерживаются из солидарности с бедным людом. И только подлинные философы могли понять, что другого пути нет, чтобы обуздать деятельность и пресечь суету.

Но рыбы очень хотелось. Вот так они несколько веков дружно хотели, а потом начали разводить овкосницу. Дерево добродетельное, потому что не требует лишних забот. По виду — персик как персик, в чем-то даже абрикос, даже шкура лохматая. А это вовсе и не абрикос. А это вовсе красная игра, просто довольно крупная.

В народе это дерево называется «красное икристое». Но научное название не придумали, потому что лень. Но какие из этих икринок славные рыбы выходят! Чаще всего акулы, но добродушные. Если икра была персиковая, то акулы получаются лохматые, если нектариновые — гладенькие двухметровые рыбешки, прямо из рук выскакивают.

Только ценят их не за мех. Потому что у елемельской овкосницы вместо тысячи рыбных костей всего одна — абрикосовая. Рыбку зажарил, косточку вынул — кушай, не боясь подавиться! И человеку хорошо, и кошке приятно, и акулы не в обиде.

А если брезгуешь абрикосовых акул кушать, вспомни, чему учил авва Аргамедонт:

Архимандрит Савва (Мажуко): «Кто я — христианин или геймер восьмого уровня?»

Поделиться:

На дворе 2019 год, а это значит, что уже почти 30 лет в нашей стране происходит «небывалое духовное возрождение». Три десятилетия православные христиане строили храмы, открывали монастыри, насаждали «ценности», всячески отстаивали свои границы и развивали влияние. Ну что ж, пора бы уже остановится, выдохнуть и наконец подумать «о душе»… Сосуд готов, но только есть ли у нас чем его наполнить?

Я впервые осознанно переступила порог храма, когда мне было 14. Процесс моего воцерковления проходил вполне типично для начала нулевых — изучение веры по брошюркам, стремная одежда, благоговение перед стариной, отказ от всего «мирского», бесконечные посты, акафисты и жития, поиск в каждой мелочи «воли Божией» или «происков лукавого», боязнь ИНН, бесОв и грядущего конца света. Родители не сопротивлялись, считая мое новое увлечение блажью, которая скоро пройдет. Бабушка-атеистка крутила пальцем у виска, а одноклассники иногда за глаза называли «монашкой». Все как у всех, ничего необычного.

Затем я стала убежденной монархисткой. Запоем читала сомнительную околоцерковную литературу того времени, которая часто была пропитана страхом, шовинизмом, неприкрытым национализмом и суевериями. Штудировала «Лествицу» и «Поучения аввы Дорофея». Для каждой исповеди у меня был заготовлен подробный список грехов, составленный по книжице Игнатия Брянчанинова.

Евангелие я почти не открывала. Христос мне был не интересен. То ли дело старец N и его «пророчества»! «Любовь к Иисусу» — это для «слащавых сектантов». У нас «вера истинная» и свои святые традиции.

Мне не повезло. А может — это было симптоматично и закономерно. В раннем неофитстве я не встретила человека, который мог бы показать мне настоящее христианство. Все мое взрослое верующее окружение также пребывало в эйфории от этой новой православной субкультуры, которую мы для себя открыли.

Читайте также:  Болит спина при беременности?

А что, если бы можно было вернуться на 15 лет назад и поговорить с собою юной? Что бы я себе сказала, от чего уберегла? Архимандрит Савва (Мажуко) тоже задался подобным вопросом. Его размышления на тему вылились в книгу «Духовные упражнения», которая увидела свет в феврале этого года.

«Духовные упражнения, которыми я хочу поделиться, — это обращение меня, “старичка”, к тому юному пареньку, который однажды забрел в этот опасный мир и не нашел рядом человека, который бы присмотрел за ним. Все, что я пишу, — это письма себе, подростку и юноше, то, что я хотел бы услышать, то, что мне надо бы услышать тогда, четверть века назад, но не было рядом такого человека, такого голоса, такого средства общения».

Во что я верила в 14? Пожалуй, отец Савва точно охарактеризовал это состояние, назвав его «православным исламом»…

«Как определить религиозные взгляды моей юности? Отвечу так: православный ислам. Оказывается, вера — это процесс. Она находится в постоянном развитии. Поэтому полезно спрашивать себя: если ты веришь в Бога, какое из Имен Божиих для тебя сейчас самое дорогое, самое важное? В семнадцать лет Бог для меня был Правдой и Справедливостью, а также Силой. Я знал, что Он может наказывать и миловать, и этим очень восхищался. От меня требовалась верность и покорность, и если бы пришлось умирать за Бога, я был готов».

Ислам — это одна из мировых религий, в которой правит Закон, а христианство — это вера или религия? Может быть, это путь от религии к вере? У первых христиан «не было не только храмов, но даже и потребности их строить, не было клерикальной структуры — трехчастная иерархия появилась столетием позже, — не было никакого Символа веры, священных предметов, календаря и, конечно, годовой структуры праздников, не было даже Священного Писания, ведь первые новозаветные тексты написал тот самый апостол язычников, и лишь к IV веку они собрались в канон».

Учение, которое дал миру Иисус из Назарета, преодолело огромный путь длиною в 2000 лет. Шагая по столетиям, христианство каждый раз впитывало в себя особенности разных культур и эпох, которые встречались ему на пути. То, что на определенном этапе попадало в церковное пространство, чаще всего там и оставалось, фундировалось и обретало сакральный смысл. Иногда даже простые бытовые предметы и привычки, которые имели чисто практическое применение, наделялись смыслом и возводились в статус «традиции».

Одним из самых показательных примеров перевоплощения бытового в сакральное для меня являются архиерейские рипиды. Обыкновенные мухобойки, которыми отгоняли мошкару от византийской знати, с годами они превратились в неотъемлемый элемент епископской службы, избавление от которого многими будет рассматриваться как покушение на «святое православие» в целом.

Культурное наследие, которое бережно, как Плюшкин, хранила Православная церковь, стало прирастать и субкультурным багажом. А в России и субсубкультурным. Если забраться в голову среднестатического верующего в нашей стране, то мы там найдем очень много интересного: Византия, Святая Русь, быт русских крестьян, фольклор, монастырские продукты без ГМО, гомеопатия, юбки и платки, теории заговоров, казачество, патриархальность и т.д. и т.п.

Список можно продолжать очень долго, и с каждым новым пунктом он будет становиться все причудливее и причудливее. Этот гремучий коктейль и его разные вариации для многих христиан на постсоветском пространстве и стал настоящим «православием». Каждый имеет право на свое мнение, увлечения, на определенные взгляды на историю, политику и культуру, но никто не должен их сакрализировать и навязывать другим как предмет «истинной веры». Наверное, во всем виноват «постмодерн», который просочился внутрь храмовой ограды…

«Постмодернизм — это кризис перепроизводства знаков, синдром культурного самоотравления. Случается этот кризис там, где культурное развитие достигает своего пика и расцвета, так что человек просто тонет в знаках, они умерщвляют в нем силу к жизни, вызывают разочарование и усталость. Значительное должно быть означено. А если знаков много, а значительного мало? Если за знаками нет значимого, нет значительного? Если все это не свидетельства подлинного и непреходящего, а маски, полые внутри?»

Получается, что благодяря многовековым наслоениям кодов, смыслов и традиций христианство все-таки превратилось из веры, из Откровения Богочеловека людям в обычную религию со своим «театром», богослужебными «мистериями», священными книгами, предметами, одеждами, «жрецами» и мифологией. Глобально ничего поменять нельзя. Но каждый должен оберегать веру от «засахаривания» в своем собственном сердце.

«Вера и религия между собой соотносятся как мед и сахар. Мед постоянно засахаривается, и от верующего требуется постоянное усилие в том,чтобы добраться до сути. Каждый раз мы вынуждены взламывать застывшую сахарную корку, чтобы понять, зачем все это. Это постоянное духовное упражнение, непрерывная внутренняя работа, которая необходима как для всего церковного общества, так и для каждого христианина в отдельности. Нельзя позволить своей вере застыть и “завершиться”. Вера — это процесс, динамическое состояние, постоянное вопрошание: кто я? в вере ли я? верующий ли я человек или просто религиозный? Но большинству достаточно сахара».

Ну вот, опять! Нужно покидать «зону комфорта», чтобы двигаться дальше. А мне ведь тогда, в моем неофитстве, было хорошо, очень… Все просто и понятно: здесь — черное, там — белое, этот — хороший, тот — плохой. А отец Савва говорит: «Выходи!»

«Читаю и думаю о том, что Средние века никогда не закончатся, потому что религиозному человеку проще “приручить” Бога, найти Ему место в своей уютно организованной религии, чем довериться Ему, оставив себе вместо железобетонной уверенности религии хрупкость христианской надежды.

Начинается все с вполне законного и понятного отделения верующего от мира. Если мир лежит во зле, если человек испроказился и “оскуде преподобный”, то следует создать свой мир, который будет безопасным островком в этом бушующем море апостасии. Так религиозные люди создают для себя культурные и культовые гетто.

У живого человека есть множество потребностей, которые понуждают его вступать в контакт с внешним миром. Чтобы этого избежать, у нас есть православное кино, православное фэнтези, православные психологи, православный футбол и даже православный дресс-код.

Ничего личного. Просто религия. И это совершенно понятные вещи. Это нормально. Так религиозное общество проходит путь борьбы за идентичность. “Религиозное сладострастие” появляется чуть позже и далеко не у всех, но каждому следует помнить об этой опасности, потому что ни одна религия не может обойтись без своих “бюрократов”.

Однако кроме богословских состязаний религия может предложить и другие формы игры, и самая известная из них — это “игра в спасение”. Целый букет эмоций! Бесконечный сериал, в который вы можете включить не только родственников, детей и знакомых, но даже и своего духовника. Сосредоточьтесь на подготовке к исповеди. Сколько азарта в составлении перечня грехов! Есть даже специальные пособия и таблицы с диаграммами! Удивляюсь, почему до сих пор не появились удобные мобильные приложения?

И надо бы смеяться, да не смешно. Какое жалкое зрелище — человек религиозный, но уже давно не верующий, человек, у которого религия вытеснила веру. Бюрократ, загипнотизированный игрой бумаг, папок и статистики, жалок, но он всего лишь играет в одну из многих взрослых игр, обретая смысл жизни в этой мелочной суете и круговращении.

Верующий человек, увлекаясь сладострастием игры в религию, совсем не замечает, что в какой-то момент он начинает обходиться без людей, а потом и без Бога, и это никак не мешает ему спасаться. С живыми людьми не оберешься хлопот. С Живым Богом жизнь становится сложна и непредсказуема. Бог должен знать свое место и не выходить за рамки своего “иконного оклада”. Бог не должен мешать моей религии!

Слово “религия” обычно переводят как “связь” — связь между человеком и Богом. Бывает так, что религия вместо связи становится препятствием между мной и Богом, и это самое грустное, что может случиться с христианином.

Один мой приятель, рассуждая о нашей религиозной суете, о захватывающих землетрясениях в нашей “церковной песочнице”, сказал грубо, но точно: “Такое чувство, что Христос у нас как тот владелец «хаты на Новый год»: все празднуют, веселье в разгаре, застолье и танцы, а про хозяина уже давно забыли”. Если в аду есть уровни, то самое дно отведено для отправления точного религиозного культа, для “религиозных игроманов”, которым не нужны ни люди, ни Бог. Как не пропустить у себя в глазах этот огонек религиозного сладострастия? Ведь борьба с игрой сама может превратиться в игру. И так страшно бывает спросить себя: кто я — христианин или геймер восьмого уровня?»

Упс! Получается, что быть «современной продвинутой православной» — это не тогда, когда ты носишь в храм «агли сникерс» с длинным сарафаном, а когда ты смогла проститься со своим милым религиозным «средневековьем», в котором тебе было так хорошо и уютно…

«Искусство быть любимым»

На семинаре выступит: Архимандрит Савва Мажуко – насельник Свято-Никольского мужского монастыря, г. Гомель.

Текст доклада:

Текст для обсуждения: «О Евхаристии» («Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Проповеди». М., 2004. С. 142-144).

Вопросы:

  1. Радость – дар или задание?
  2. Как научиться искренне «за все благодарить», по слову апостола Павла?
  3. Почему принимать бывает гораздо сложнее, чем дарить?
  4. Как можно благодарить, когда творится зло?
  5. За что не стоит благодарить?

Ведущие: Н.В. Ликвинцева, Е.Ю. Садовникова адрес: ул. Нижняя Радищевская, д.2 (м. «Таганская»-кольцевая), тел. для справок: +7(495)915-10-80, +7(965)130-63-26

29 октября 2018 года фонд “Духовное наследие митрополита Антония Сурожского” и Дом русского зарубежья им.Александра Солженицына провели семинар “Как быть христианином в повседневной жизни” в форме дискуссионных групп. Этот четвертый по счету в 2018 году семинар продолжил линию предыдущих: “О мужестве и страхе” (май), “О правде и лжи” (март), “Как быть христианином дома?” (январь). Все семинары 2018 и 2019 года являются подготовкой к 7-й международной конференции по наследию митрополита Антония Сурожского, которая пройдет в Москве 13-15 сентября 2019 года.

Организаторы семинара на этот раз поставили вопрос так: “Митрополит Антоний говорит, что «наше призвание — быть тем местом, где Бог сво­бодно действует, и теми людьми, через которых Он действует свободно». Очень, казалось бы, простой путь к тому, чтобы выполнить свое христианское предназначение. Но как это осуществить на практике, в круговороте современной жизни?”

Задолго до семинара всем участникам было предложено заранее прочитать текст митрополита Антония «Созерцание и деятельность». (На странице мероприятия в социальных сетях фонда этот текст также публиковался фрагментами, т.к. текст оказался глубоким и насыщенным, и его проще было осмыслить по частям). В этом тексте, точнее в этой речи, произнесенной в 1972 году в Великобритании, митрополит Антоний рассматривает два понятия — созерцание христианина и деятельность христианина. С одной стороны, вне созерцания Бога нет, “но если не воспринимать созерцание как удел монашеской жизни, то что это в гуще общественной жизни?’’, — спрашивает митрополит. Как созерцать и действовать? “Творческое разрешение, — пишет митрополит Антоний, — мы находим в Евангелии, если мы не разводим эти два понятия как несовместимые”. Деятельность Христа определяется не предметом, но внутренней интенцией. Он действует от милосердия и любви. Деятельность христианина может и должна быть целесообразна, планомерна и успешна, но не в этом суть. “Христос во всей своей деятельности, во всем бытии выражал, делал конкретной волю, любовь Божью. Христос — динаминка божественная во плоти”. Деятельность христианина — “это когда мы вместе участвуем в спасении мира, но не деятельность в плане моей личной жизни”. В плане личной жизни люди вполне деятельные натуры, но как наша человеческая природа отзывается на вызовы большого мира, напрямую не касающиеся меня? Что и как ответить на вызовы современности и быть той “божественной динамикой во плоти”, о которой сказал митрополит?

Поразмышлять вслух над этими вопросами на семинар были приглашены Ксения Валерьевна Лученко (журналист, кандидат филологических наук, доцент Института общественных наук РАНХиГС) и Елена Юрьевна Садовникова (президент фонда “Духовное наследие митрополита Антония Сурожского”, кандидат биологических наук). А также все гости семинара: после общей части зал был разделен на 7 групп, в которых продолжилась дискуссия.

В ходе дискуссии между Ксенией Валерьевной Лученко и Еленой Юрьевной Садовниковой произошло интересное преображение понятия “повседневной жизни”, которое вышло далеко за пределы быта и дома и стало понятием “повседневная жизнь глобального контекста”. Они размышляли о том, что может ответить христианин на такие вызовы современности как толерантность, гендерные вопросы, цифровые технологии, глобальные перемены в образовании? Что христианин может ответить внутри себя? Что и как он может ответить на эти вопросы внешнему миру, светскому, христианскому? Как выстраивается коммуникация между христианами разных поколений? Между старшими поколениями и поколениями “Y” и “Z”, между молодыми поколениями и их детьми? Коммуникация, креативность, коллаборация, критическое мышление — основы современной педагогики. Как в эти четыре “К” вписывается христианство? Как слово Божье христианин поколения “Z” и “Y”передает своим детям? Есть ли Бог в боте в Telegram? Митрополит Антоний говорит, что “мы часто реагируем, но очень редко действуем”. Однако если действие — это неразрывная часть созерцания (это “таинственная связь между глубинами молчания и произнесенным словом”), и действие — это о спасении мира, то совершенно по новому видится действие православных микроинфлюенсеров, проповедующих через современные средства коммуникации. Совершенно по-новому можно увидеть себя, если созерцательно и деятельно отнестись к актуальным вопросам современности.

Открывали и завершали семинар видеофрагменты из архива фонда “Духовное наследие…”, в которых владыка Антоний размышляет об одухотворенной повседневности, о том, как “не скользить по поверхности вещей”, но видеть за всем, что всегда есть повод для благодарности.

Завершил годовой цикл семинаров 4 декабря 2018 семинар “Искусство быть любимым: о благодарности”. Гостем семинара был архимандрит Савва (Мажуко), насельник Свято-Никольского мужского монастыря, Гомель.

Читайте также:  8 привычных вещей, которые в космосе выглядят совершенно иначе

Организаторы заранее для подготовки к семинару предложили подумать над следующими вопросами: “Радость — это дар или задание?”, “Как научиться искренне “за все благодарить”, по слову апостола Павла?”, “Почему принимать бывает гораздо сложнее, чем дарить?”, “За что не стоит благодарить?”. Для прочтения к семинару организаторы предложили текст митрополита Антония “Об Евхаристии”. Приведем отрывок из размышлений митрополита: «Радость начинается с благодарности. Мы не умеем быть благодарными. Конечно, мы бываем благодарны, когда что-нибудь уж очень замечательное случится или когда человек для нас что-нибудь сделает, что нас глубоко тронет. Но мы не замечаем бесконечного количества дивных вещей, которые с нами бывают, и поэтому вместо того чтобы радоваться все время — о мелочах, может быть, но как бы животворным образом,- мы ждем каких-то больших событий, которые дали бы нам повод к радости: найти невесту, жениться, получить повышение, успех какой-нибудь…».

О том, как с благодарностью принимать жизнь, о ежедневной радости христианина, о состоянии благодарности у о. Саввы (Мажуко) есть несколько статей и книга. О.Савва пристально вглядывается в человека, он много размышляет о благодарности и радости христианина. «Господь с нами и в горе, и в радости. Каждый эпизод моей биографии неповторим и благословлен Его присутствием», — напоминает о. Савва. — Софиология страдания должна быть дополнена софиологией радости”.

Почему человеку трудно благодарить за хорошее? Трудно принимать подарки? Трудно принимать помощь, дать другому возможность позаботиться о себе. Как он сам признается “вопросов больше, чем ответов”. О.Савва говорит: “И здесь мы встречаемся с тем, что христианство, в общем-то, начинается с этого чувства благодарности, благодарного ликования. Но я бы не сводил его только к благодарности. Мне кажется, что если мы говорим только о благодарности, это все-таки вопрос этикета, вопрос эмоций. А человек призван не просто к благодарности, он — существо благословляющее. Мы знаем определения человека — хомо сапиенс, хомо фабер, хомо эректус, другие какие-то. Человек существо символическое, как говорит один из современных философов. А человек — это существо благословляющее, вот о чем говорит нам Евангелие. Он должен bene dicere — благословлять, хорошо говорить. Это человек, который вдруг видит красоту вокруг себя, и он должен говорить об этом ликующе, восхищенно. О том, что вы хорошо выглядите, вы очень красивы. в нашем церковном дискурсе есть определенный аскетический зажим, который не позволяет опускаться нам в это bene dicere, в этот ликующий, благословляющий восторг, порыв”.

Отец Савва дает три духовных упражнения, очень своевременных в рождественский пост, в преддверии праздника, в ожидании даров. Быть жертвенным — это очень верно, при этом жертвенность нужно уравновесить искусством быть любимым. Первое из этих упражнений — научиться замечать чужой труд и красоту. Видеть и замечать красоту вокруг себя и искренне выражать это восхищение. Восхищаться людьми, хотя бы каким-то малейшим вещам. Пусть сердце будет максимально щедрым! Второе — научиться просить о помощи. И третье – научиться принимать подарки с ликованием. (И искренне выбирать и дарить подарки, не ожидая взамен — тоже научиться!)

Архимандрит Савва (Мажуко): с чего начинается искусство быть любимым

© ООО ТД «Никея», 2020

© Савва (Мажуко), архим., 2014, 2020

Однажды меня пригласили прочитать несколько лекций в одной из российских епархий. Это была интересная и плодотворная поездка, общение со светлыми людьми и незабываемые встречи. Вечером был торжественный прием у митрополита, вылившийся в самую задушевную и дружескую беседу. После нескольких часов разговоров и воспоминаний владыка посмотрел на меня с недоумением и неожиданно сказал:

– Савва, а ведь ты, оказывается, такой замечательный и адекватный человек! И как тебя угораздило в писатели пойти?

Это был вопрос года! Над ним я долго размышлял, и теперь еще продолжаю, потому что так бывает, что в одной реплике вдруг сгущается и выдает себя самая суть. Священник, который пишет книжки, – пугающий и опасный чудак. Так относится к литераторам в рясах большинство верующих – и духовенство, и миряне. Если ты взялся за литературный труд, братья по вере и алтарю, скорее всего, примут это за проявление честолюбия – это самый понятный мотив. А если честолюбие – значит, гордыня, и ничто не вызывает в православных такого живого отклика и неукротимого энтузиазма, как желание помочь ближнему справиться со страстью гордости, которая, как известно, самый смертный из грехов. И вместо того чтобы целиком отдаться творчеству, ты вынужден тратить все свои душевные силы, чтобы доказать, и прежде всего самому себе, что дело, за которое ты взялся, того стоит.

Человеку творческому обязательно нужно на кого-нибудь опереться, даже гениям нужна поддержка. И какое счастье, если найдется хотя бы один человек, одаренный способностью ободрять к творчеству, поверить в то, что стремление к литературе может быть не от высокомерия или авантюризма, а от призвания, оттого что Господь позвал. Мне повезло, у меня был такой человек – Марина Андреевна Журинская, главный редактор журнала «Альфа и Омега». Именно она убедила меня писать, и работы, которые вошли в эту книгу, были написаны по ее личной просьбе и благодаря ее редакторской настойчивости.

Большая часть текстов, представленных в этой книге, публиковались в журнале «Альфа и Омега», а затем были собраны в сборник, вышедший в 2014 году. Нынешнее издание, как и предыдущее, имеет деление на три части, однако, в отличие от первого издания, каждая получила свое заглавие, а тексты третьей части были дополнены и расширены, поскольку именно она является смысловым ядром книги и писалась изначально как один текст. Однако редактор издания 2014 года счел нужным значительно сократить эссе «Любовь и пустота» и совсем опустить раздел «Смысл девства». Настоящая книга возвращается к первоначальному замыслу.

Не могу не ответить на вопрос одного из самых первых читателей этой книги старичка Адольфовича, который до самой кончины был преданным прихожанином нашего храма. Прочитав «Любовь и пустоту», он сказал:

– Отец Савва! Изучил ваш труд внимательнейшим образом. Нашел много важного про любовь. Но где же про пустоту?

Проницательный Адольфович! Я действительно планировал посвятить пустоте отдельную главу, написанную как размышление над строками стихотворения Иосифа Бродского «Дебют», которое мы разбираем со студентами на занятиях. Но почему-то так не хотелось этого делать! Бродский всегда с нами, а пустота и внутри, и вокруг в таком избытке, что было бы избыточным мучением и пыткой отдавать ей лишние страницы этой книги.

Жизнь такая короткая, и мгновений счастья в ней не так уж и много. Лучше их отдать любви и доброте, даже если это всего лишь слова о любви и доброте.

Рассказывают, что, когда великий святой и проповедник древней Англии Беда ослеп, к нему приставили мальчика-поводыря, не очень рачительного, который позволял себе врать старцу, чтобы улизнуть с послушания. Вот однажды идут слепец и мальчик по дороге, и пареньку захотелось отдохнуть, он и говорит старцу, что вокруг собралась толпа: люди стоят и ждут его проповеднического слова. Достопочтенный Беда оживился и начал вдохновенную проповедь, на которую только и способно пылкое сердце боголюбца. Он говорил горячо и долго, и солнце уже зашло, и землю окутал сумеречный холод, и испуганный поводырь со слезами уговаривал святого закончить свое слово, потому что никого уже нет, все ушли. И вот великий старец умолк, и среди ночной тишины камни пропели ему в ответ громогласное «Аминь».

Есть чудесное стихотворение Якова Полонского, написанное на этот сюжет, оно очень нравится детям, и я сам прочел его еще школьником и был впечатлен чудом поющих камней. Бездушный ледяной камень, который хранит в себе холод даже в самый жаркий день, вдруг согревается словом старца, тает при голосе боголюбца, не в состоянии удержать в себе молитвенный ответ. Проще разговорить камень, чем разбудить сердце. Легче быть камнем, чем человеком. Камни так редко очеловечиваются, но люди часто каменеют. Наши сердца замерзают до самого глубокого «окамененного нечувствия», и вернуть им былое тепло стоит большого труда, если не чуда. Как с нами такое случается – у каждого своя история. Но мы – христиане, пусть даже и с нечувствительными сердцами, с окаменелостями внутри, и как-то с этим надо жить, и как-то с этим надо молиться.

Молитва – самый тяжелый труд. Это известно каждому, кто учился молиться. Люди чаще молятся, когда стряслась беда. В страданиях все наше существо начинает кричать Богу. Горе гонит людей в церковь, бросает на колени перед Богом, все чувства и помыслы собирает в одном молитвенном порыве. Это особый опыт. Крайне редкий, и потому многим людям непонятно: как можно молиться постоянно, с регулярностью и особым правилом? Как можно требовать от сердца восторженности по часам и минутам? Не лицемерие ли все это? Не требует ли церковь от нас невозможного?

Молитва регулярная и правильная – это заповедь апостольская, данная из опыта и обращенная к опыту, а не теории. Восторги приходят и уходят, а мир, который стонет под бременем зла, требует наших молитв, нашего маленького молитвенного усилия, каждого из нас. Но как можно молиться, когда сердце молчит, безмолвствует, не отвечает этот старый холодный камень, не пробуждается даже от слов пламенных боголюбцев? Это сложный вопрос, и, кажется, ничего с этим не поделаешь. Или же все-таки что-то можно сделать?

Есть один старинный способ «оживления камней». Это молитва за другого. Нет такого холодного сердца, которое хотя бы чуть-чуть не оттаяло, когда молишься за ближнего. Может, свое молитвенное правило я и прочитаю сухо и формально, даже, скорее, вычитаю, как важный, красивый, старинный, но чужой текст, так и не ставший сегодня моим. Это я молился за себя, но мне-то что? Но вот вы легли спать, и вам не спится. Обрывки фраз, мыслей и образов блуждают в памяти, бродят в сознании, как бродит молодое вино. Вспомните по именам ваших близких, родных, друзей, живых и почивших, и за каждого из них, не за себя, а за этих чудесных и несчастных людей, воздохните перед Богом. Своими словами, своими просьбами, личным сочувствием помолитесь за них. Поговорите с Богом как с Отцом. Скажите Ему сами, что вы хотите сказать, даже если вы обиделись на Него – Ему можно говорить и это. Ведь молитва – это не медитация, не измененное состояние сознания или погружение в покой и равновесие. Ты говоришь с Богом, так стань и препояшься, как муж (см. Иов 38: 3). Это мы и называем молитвой. Такое делание не несет покоя. Ведь ты стоишь перед Богом. Ты перед Его очами каждое мгновение своей жизни, потому и заповедовали апостолы молиться всегда, всегда предстоять пред Богом, быть готовым ответить Ему.

И это упражнение постепенно перерастет в навык, станет необходимым правилом, без которого никак нельзя. И когда вы идете по городу, едете в машине, сидите в кафе, смотрите новости – молитесь за тех, кого видите, – только так мы и можем смотреть на этот мир – молясь за него. Только так христианину и следует смотреть новости, читать газеты. Сколько вокруг больных людей, несчастных и голодных детей, сколько войн и бедствий! Мы не можем помочь всем деньгами, но принести молитвенное воздыхание в наших силах. Идете мимо больницы – помолитесь за тех, кто страдает, видите деток – благословите их молитвенно про себя. Запутавшийся политик или глупенькая девочка, которая поверила, что она звезда, – помолитесь о них, им это нужно. Нам всем это нужно. Понуждая себя к такой молитве, мы действительно сможем разбудить свое сердце, освятить каждую мысль. «Тяжело каждой мысли, которая не выльется, не преобразится в молитву»[1]. Так писал святой Иустин (Попович). Мысль без молитвы тяжела. Она стелется по земле, она задыхается от собственной грузности. Она каменеет и само сердце заражает нечувствительностью даже к собственной жизни.

Архимандрит Савва (Мажуко): с чего начинается искусство быть любимым

В ера во Христа есть личное дело каждого. Так ли это на самом деле? Вот слова, которые доказывают обратное:

«Божественную же пия Кровь ко общению, первее примирися тя опечалившим, таже, дерзая, таинственное брашно яждь».

Это из молитвы перед Причастием. Смысл такой: если собираешься причаститься, прежде всего, прости тех, кто тебя обидел. Согласитесь, логичнее было бы требовать примирения с теми, кого я обидел, но молитва говорит о другом. Если ты христианин, ты и так не должен людей обижать, но даже для такого хорошего и безобидного человека остаётся серьёзной проблемой простить своих обидчиков. И это очень непросто.

Было время, я не верил, что такие люди вообще есть на свете – те, кто не может простить. Сколько раз в откровенном разговоре мне признавались в неспособности простить родителей, друга, мужа или коллегу. Но ведь это же так просто: прости, да и дело с концом! В жизни всякое бывает! А потом я узнал, что такое бессонница. И познакомился с «призраками». Каждую ночь меня накрывали воспоминания. И почему только тишина ночи будит самое страшное? Просыпались старинные обиды, забытые предательства и унижения. Человек давно умер, всё ушло, но, оказывается, я никак не могу ему отпустить, и самое страшное, я сам себя простить не в состоянии, ведь среди «призраков» и мои неотменимые поступки.

Право на обиду

Прощеное воскресенье – такой красивый сердечный обычай! Сколько раз я обнимался с этими людьми в канун поста, мы простили друг друга, но достаточно одной бессонной ночи, и я снова ранен и растерзан прошлым, и только солнечный свет несёт мне исцеление. А рядом ходят люди, которым не помогает даже солнце. «Призраки» не отпускают их даже днём. И только причитания:

Читайте также:  Бухгалтерская отчетность некоммерческих организаций

– Почему я не могу простить отца? Ведь я стараюсь, молюсь – не отпускает…

– Как простить маму? У нас всё хорошо, я скрываю, но себя не обманешь.

– Как забыть, что мне сделал друг? Я ему простил, но горечь никуда не уходит.

– Не могу простить себя. Ненавижу! Терпеть себя не могу!

– Как помириться с братом? Мы давно простили друг друга, но только увижу его, и сердце падает.

Очень часто это говорят верующие, церковные люди. Есть среди них и священники, и даже епископы. Потому что мы просто люди, и у каждого из нас, вне зависимости от сана и возраста, есть сердце и слёзы, пусть даже на людях я сильный и уважаемый человек. Но как научиться прощать? Не знаю. Я сам этому только учусь и прошёл небольшой путь, но кое-что всё же можно сделать.

Самое главное – быть честным и признаться себе в своей слабости. Мне кажется, люди были бы куда сильнее и успешнее, умей они разрешить себе быть слабыми. Не бывает неуязвимых людей. Надо помнить о своей уязвимости, спокойно и весело принять эту уязвимость.

Право быть обиженным – привилегия человека, знак благородной человеческой слабости. Способность обидеться – признак здоровья. Если в вашей пьесе есть фраза «меня невозможно обидеть», значит, у вас роль робота. Нормальный человек может обижаться и должен обижаться. Только надо научиться делать это правильно, потому что обидчивость – это словно щепотка дорогой приправы в роскошном блюде: переперчишь – испортишь всё, а может и отравишься. Без специи нельзя, но обед не может состоять из одних специй. Человек – хозяин своих эмоций. Должен быть. Приручить эмоции – дело трудное и хлопотное. Воспитание чувств – тонкое искусство. Если вы не гранитный памятник, то обязательно будете обижаться, но то, в какую форму и на какой срок выльется эта обида, зависит только от вас. Обижайтесь на здоровье, но отнеситесь к этому как к учёбе, тренировке, не боясь ошибиться, пойти по неверному пути. Отнеситесь к своей обидчивости со спортивным азартом. Развлекайтесь!

Душегубные старухи

В одном монастыре жили две старинные монашки Дорофея и Досифея. Они пришли в обитель в одно время, девочки-одногодки. Крепко трудились, терпели невзгоды, прошли через лагеря. Но всегда вместе. После войны вернулись в родной город и до самой смерти прожили в тесной комнатке с другими выжившими сестрами. Так попали бы инокини-исповедницы в патерик или сборник для назидательного чтения, если бы не одна особенность их быта: с первого дня знакомства сестры «воевали» друг с другом. Это была бесконечная тяжба со всеми элементами борьбы, включая шантаж, подлог, интриги и сколачивание коалиций. Ни дня они не могли прожить друг без друга, так же как и без ругани и взаимных обид и обвинений. Их пытались урезонить, их мирили, стыдили, усовещевали – всё без успеха.

Когда Дорофея собралась умирать, игуменья позвала священника для напутствия, а сестры общими усилиями подтащили Досифею проститься. Дорофея прослезилась и, обнимая подругу, сказала слабеющим голосом:

– Бог тебе простит, Досифея. Но знай, что ты враг мой до смерти.

Сёстры от таких слов разбежались в ужасе:

– Ой, страх, страх! Ой, грех, грех!

Правда, свидетель прощания, один древний батюшка, заходился звонким смехом, вспоминая эту сцену. А я слушал и никак не мог понять, что для некоторых товарищей динамичная смена горьких обид и трогательных прощений была единственным доступным развлечением в их небогатой событиями жизни, разновидностью игры, где у каждого своя роль, так что друг без друга невозможно прожить и дня – затоскуешь и того гляди тронешься.

А древний батюшка смеялся. И меня заразил. Трудно сохранять серьёзность, когда речь идёт об игре. И уж, по крайней мере, не надо искать трагедии там, где дают комедии.

Как убить память?

Если меня обидели, я разрешаю себе некоторое время пообижаться, ведь это очень приятно и даже полезно. А потом обычно забываю. Или записываю, потому что на память полагаться нельзя.

Товарищ в фетровой шляпе спешит в метро. Улыбнулись друг другу в лёгком поклоне. Откуда я его знаю? Сверяюсь с записями: «писал на меня донос». Вот змей!

Второй важный момент в преодолении обиды: признайся себе с предельной серьёзностью: люди могут быть последними подлецами и негодяями.

– Надо простить, потому что я во всём виноват.

– Не льсти себе: ты не можешь быть виноват во всём. Если твой обидчик – злобный тип, какая твоя вина?

Как ни странно, путь к прощению пролегает через поле честности. Не надо пускать благочестивый туман «спасительных» слов. Если вам сделали гадость, тем более умышленно, правильно назовите этот поступок. И это поможет вам простить.

– Простить окончательно? До конца?

– Всё зависит от того, что вы имеете в виду.

Почему я советую научиться правильно обижаться? Потому что в это искусство включается и навык борьбы со стереотипами примирения, которые только мешают помириться. У каждого есть представление о том, как выглядит идеальное прощение. Например, он, окровавленный и в струпьях, потеряв один глаз и все свои квартиры, всё осознав, падает на колени, вы плачете, целуете его в беззубый рот, а потом, забыв всё, весело скачете по лужайкам, крепко ухватившись за руки.

Так не бывает. Потому что не все процессы обратимы. Есть вещь, которую у нас в Гомеле называют метафизической неотменимостью поступка. Любят у нас в Гомеле давать причудливые имена простым идеям. Суть в том, что, если человек сделал подлость, этот поступок можно загладить, искупить, вымолить, но его нельзя вымарать из истории, его нельзя отменить. Любой поступок – навсегда. Поэтому жизнь наша так трагична и серьёзна. Этой простой истины не понимают люди, обвиняющие христиан, что мы все тут хорошо устроились: греши да кайся, и Бог всё простит. Бог простит, но моя история, моя биография это и есть мой портрет, моё лицо, моя личность. Всё остаётся. Чем страшнее проступок, тем больших усилий требуется, чтобы искупить его. Прощение не отменяет труд искупления, поэтому так хорошо живому – у него его ещё есть время исправить хоть что-то.

Неотменимость поступка не есть повод для отчаяния. Мы ведь условились быть честными, поэтому не надо делать вид, что ничего не было. Если вы притворяетесь, что не обидели или не обиделись, память будет вам мстить. Любую обиду надо избыть, выстрадать, выболеть и отпустить, оставив при себе лишь снисходительность. Потому что мера мудрости есть мера снисходительности.

Будни Бармалея

Я исхожу из простой богословской концепции: все люди – Бармалеи. Бармалей, как известно, кровожадный, беспощадный, злой, и ему не надо ни мармелада, ни шоколада, а только маленьких детей. Он увешан саблями, пушками и кинжалами. Он неповоротливый, ворчливый, сеющий вокруг себя разрушения и хаос. Каждый человек – Бармалей. Не спорь! Ты тоже. И если ты живёшь в обществе Бармалеев со всеми их ножами и кинжалами, ты обязательно «оцарапаешься», без этого никак, это естественно.

– Вы хороший человек?

Может, мой Бармалей сегодня выходной, сидит на лужайке и лижет мороженое. Но пусть никто не обольщается: Бармалей всегда настороже, руки не утратили крепость, глаза помнят блеск клинка. Может, вышел в отставку, но оружия не сдал. Если есть кинжал, он непременно пробовал чьей-то крови. Невинных Бармалеев не бывает. Обличая негодяя и обидчика, честно рассмотрите свои фантазии по поводу мести: чаще всего они куда кровожаднее, чем само преступление. Бармалей обидел Бармалея. Один раненый зверёк оцарапал другого.

Бармалеем быть просто и естественно. Это не требует труда и напряжения. Доброта – плод титанических усилий. Быть хорошим человеком очень тяжело. Кто пробовал, знает. А кто не пробовал, нечего прикидываться невинной овечкой, когда встречаешься с несправедливостью и жестокостью. Быть хорошим человеком очень тяжело. Это ежеминутный, если не ежесекундный труд и усилие. Не надо удивляться тому, что человек повёл себя, как Бармалей, особенно если этот человек – ты сам. Мы не можем себя простить, потому что не верим в свою испорченность, не принимаем её, не знаем её подлинной силы, из-за чего не умеем этой порче противостоять.

Будь проще! Ты всего лишь человек! Не к лицу Бармалею крылья ангела!

Безобидное Евангелие

Евангелие от Марка для меня всегда было особой книгой. Во-первых, коротенькое, что для религиозной книги не просто достоинство, но и знак милосердия; во-вторых, очень человечное, если не сказать, нежное. Только в этом Евангелии я встретил прямую и конкретную заповедь «не обижай» (Мк 10:19). Христос напоминает богатому юноше, какие заповеди следует соблюдать. Скорее всего, Он цитирует известный текст из книги Левит (25:17). Однако, как оказалось, в лучших рукописях этой фразы нет, что вовсе не означает, что обижать можно. Просто, если вы просмотрите все новозаветные отрывки, переведённые глаголом «обижать» или производными, окажется, что более точным было бы перевести эти места словами «оскорбить», «обмануть» или «поступить несправедливо». Наше русское «обидеть» уникальное.

Согласно словарю Фасмера, слово «обида» происходит от глагола «об-видети», то есть восходит к одному корню с «завидовать» и «ненавидеть». Можно сказать, что «обидеть», значит, в каком-то смысле, проглядеть, выпустить из вида. Обида, как зависть и ненависть, – ошибка зрения. Можно проморгать и проглядеть человека, недо-видеть его.

Есть сознательные обидчики. Но большинство людей обижают других не из злобности, а потому что им очень плохо. Единственный способ поделиться своей болью – обидеть другого. Несчастные люди! Их никто не научил состраданию! Сострадать – это не только сочувствовать больному, но ещё и уметь делиться своей болью с другими так, чтобы никого не «оцарапать». Поэтому, не торопитесь обижаться!

Обида – ранение, кровоточащая рана. Если у вас здоровый организм, рана заживет быстро, а боль забудется. Но вдруг вы диабетик или больны гемофилией, тогда даже маленькая царапина может стать настоящим бедствием. Невозможно прожить жизнь и ни разу не оцарапаться.

Жить – больно, и это нормально, это естественно. Если ничего не болит… может, ты умер?

Сладострастие вины

Я защищаю естественное человеческое право быть обиженным. Обижаться, правильно обижаться, – нормально для человека, и это есть признак здоровья. Однако прп. Марк Подвижник в «Добротолюбии» говорит, что подлинные причины обиды – тщеславие и сладострастие. Мне кажется, что здесь преподобный говорит о болезненной обидчивости, которая паразитирует на человеке с ослабленным духовных организмом. Тщеславие и сладострастие – серьёзные недуги. Обидчивость питается тщеславием. Это очень понятно и, признаться, знакомо многим. Тщеславный переоценивает себя, тщеславие само по себе недуг зрения: больной видит себя с искажениями. Отсюда и другой счёт обидам.

Но куда более заразная болезнь – сладострастие жертвы. Обиженным и униженным быть очень приятно, а иногда даже и выгодно. И самое отвратительное, что может придумать человек, это прикрывать и оправдывать свою страсть Евангелием. Почему святой назвал этот недуг сладострастием? Потому что обида – это процесс, это не статичное состояние. Если ты в ней задержишься дольше положенного, незаметно можно пересечь черту, когда тебе уже начинает нравиться быть обижаемым и угнетённым, и это сладострастие так накрывает человека, что он уже сознательно ищет повода к мучению, как пьяница бутылку. Таким людям невыносим покой и счастье. Дай им прекрасного мужа, они постепенно превратят его в «жестокого деспота». Родись у них внимательный сын, он непременно станет «неблагодарным тираном» и «жестокосердым мучителем». Эти люди способны обратить в ад всё, что их окружает – дом, монастырь, учреждение. Мне не хочется писать о них подробно, потому что их портретами «увешаны» романы Достоевского.

Гораздо важнее осмыслить обиду и прощение как динамичный процесс, которым можно и нужно управлять, сознательно подчиняя себе.

Апостол Петр задал Спасителю вопрос: сколько раз прощать брату, согрешающему против меня? до семи ли раз? И Господь ответил: «до седмижды семидесяти раз» (Мф 18:22). Читая эти строки, мы думаем, что речь идёт о бесконечной череде обид, которые одна за другой наносятся человеку. Семьдесят обид – семьдесят прощений. Это тяжелое задание, но мы его принимаем. Но что если Господь говорит не только об этом? Что если формула пишется так: одна обида – семьдесят прощений? Что если человеку, который не способен сразу и до конца простить, приходится многие годы снова и снова прощать, погружаясь, благодаря этому опыту прощения, в самые глубины своей духовной жизни, опытно учась милосердию и снисходительсности?

Зубы друга

При всём своём грозном величии Бармалей – это портрет ребёнка, испуганного, одинокого, очень часто раненого ребёнка, покалеченного зверёныша. В гениальной картине Хаяо Миядзаки «Навсикая из Долины ветров» у главной героини есть ручная белка, которая не отходит от девочки ни на шаг, без хозяйки тоскует, скучает, тревожится. И вот на крепость нападают, вокруг смятение, шум, крики. Белка пугается, пытается спрятаться и от ужаса и шума кусает девочку до крови. У кого есть кошки, знают, что такое случается. Но если внимательно присмотреться к картине, увидим, что девочка сама даёт укусить себя, чтобы белке стало легче. Это самая высокая степень дружбы и доверия – позволить себя поранить, сделать больно, чтобы друга хоть чуть-чуть отпустило.

Когда любимому человеку по-настоящему плохо, самая большая жертва, какую я могу принести, это позволить ему меня «искусать» и «исцарапать». Пусть ему станет легче. А потом вместе обнимемся, поплачем и посмеёмся. И простим.

Люди должны плакать.

Люди должны смеяться.

Это делает нас человечнее. И если вы плачете от обиды, скажите спасибо: кто-то напомнил вам, что у вас еще есть сердце.

Добавить комментарий